Двадцать третьего мая я приехала на дачу и даже не дошла до крыльца.
Дорожка была прежней: мимо смородины, мимо крыжовника, мимо грядки с чесноком. Я шла и метров за десять вдруг почувствовала — с небом что-то не так. Его стало слишком много. Над тем углом участка всегда был зелёный шатёр — густой, шелестящий, живой. А теперь там зияло пустое майское небо.
Три пня.
Свежие, влажные, почти белые на срезах. Опилки лежали небольшими кучками и ещё даже не успели отсыреть и слежаться. Ветки кто-то аккуратно сложил вдоль забора — ровной стопкой, словно оказал мне услугу. Словно навёл порядок.
Я присела и положила ладонь на срез симиренко. Дерево было холодным и мокрым, словно ещё живым, словно из него только что ушло последнее тепло. Пальцы у меня заледенели — в мае, когда на улице было двадцать шесть градусов.
Потом я стала считать годовые кольца.
Досчитала до восемнадцати.
Саженцы я посадила, когда Андрею было двенадцать.
Сам участок купила двумя годами раньше — шесть соток, небольшой домик с просевшим крыльцом и крапива по пояс почти на всей территории. Тогда дачи за городом стоили смешных денег, и я вытащила из-под матраса всё, что откладывала с зарплаты медсестры.
Соседи крутили пальцем у виска: женщина одна, ребёнок маленький, а она последние деньги в заросли вкладывает.
Яблони мы сажали втроём — я, Андрей и его приятель. Три тоненьких прутика: антоновка, белый налив и симиренко. Честное слово, они были тоньше карандаша.
Я нарезала полоски из старой простыни и подвязала каждый стволик, чтобы ветер не сломал. Боялась, что не приживутся. Каждое утро ходила к ним, как к больным в палату.
Прижились.
Восемнадцать лет я вокруг них крутилась.
Каждую весну обрезала: тонкие ветки секатором, толстые — ножовкой. Белила стволы до первой развилки. Подсыпала золу, перегной, суперфосфат. Обрабатывала медным купоросом от парши — угол у нас влажный, эта зараза появлялась почти каждый год.
И каждую осень три дерева давали больше центнера яблок.
Компоты.
Варенье.
Повидло в трёхлитровых банках.
Сушёные яблоки в полотняных мешочках.
Шарлотка внукам по воскресеньям.
Внуков у меня двое. Матвею семь, Соне пять. Матвей любит антоновку — чтобы кислая, хрустящая и аж скулы сводило. Соня признаёт только белый налив: сладкий, мягкий, тот самый, который нужно съедать сразу, потому что долго он не лежит.
Вот, собственно, и всё моё богатство.
Шесть соток земли и три яблони.
Анна Васильевна прожила за соседним забором двадцать лет. Георгины у неё были такие, что прохожие останавливались посмотреть. По субботам мы пили чай, и она была единственным человеком во всём садовом товариществе, с которым я могла разговаривать не только о погоде и урожае.
Потом она уехала к дочери в Полтаву и продала участок.
Так появился Сергей.
С женой Светланой, огромным пикапом и колонкой, из которой по пятницам музыка гремела до полуночи.
Первым делом он срезал Аннины георгины под самый корень.
— Мне грядки нужны, а не цветочки.
Вторым делом подошёл к моему забору.
— Елена Петровна, а вы знаете, что у вас забор неправильно стоит?
Я подняла голову от грядки. Сергей стоял возле калитки, уперев руки в бока. Шея красная, блестящая от жары.
— В каком смысле неправильно?
— Да вот же, — он ткнул пальцем в сетку. — Криво стоит. На мою территорию залезает.
— Сергей, этот забор по колышкам поставлен. Уже двадцать лет здесь стоит.
— Ну и что? Колышки тоже могли сдвинуться.
И ушёл, даже не дослушав меня.
Через неделю забор действительно оказался сдвинут.
Не настолько, чтобы сразу заметить глазом. Столбы стояли чуть левее прежнего, а сетка была заново натянута свежими хомутами. Кто-то очень старался сделать всё так, будто ничего не происходило.
Рулетка у меня всегда лежит в сарае.
Измерила расстояние от угла дома до забора: четыре метра семьдесят сантиметров.
А было ровно пять.
Тридцать сантиметров моей земли.
И два кустика ремонтантной клубники, по сто двадцать гривен за саженец, которые теперь росли по другую сторону сетки.
Я пошла к нему.
Сергей сидел на террасе, положив ноги на перила, и листал что-то в телефоне.
— Ты забор передвинул?
— Какой ещё забор? — он даже головы не повернул.
— Наш общий. Он на тридцать сантиметров заехал на мою сторону.
— Вам кажется. Может, земля просела.
— Земля ровно на тридцать сантиметров просела? По всей длине? И все девять столбов одновременно куда-то уехали? — я показала рулетку. — Могу прямо сейчас при тебе измерить.
Он посмотрел сквозь меня.
Есть такой взгляд — будто перед человеком не соседка стоит, а пустое место.
— Ну тридцать сантиметров и что? У вас шесть соток, у меня четыре. Мне и так места мало.
— Места мало — покупай участок побольше. А моё трогать не надо.
Когда я позвонила Андрею, он сказал только одно:
— Мам, фотографируй всё. Обязательно с рулеткой и датой. А сама столбы не переставляй, потому что потом ещё скажет, что это ты границу сдвинула.