Степан всё просчитал заранее.
Три недели он прожил в съёмной комнате на окраине районного центра, вооружившись карандашом и оборотной стороной старого чека. Сколько ни считал — результат получался один и тот же. Женя, с которой он прожил последние десять лет, однажды вечером выставила его сумку в коридор и спокойно объяснила, что квартира оформлена на её мать, а ему давно пора обзавестись чем-нибудь своим.
А своё у него действительно было. В сорока километрах отсюда, в деревне. Дом, который когда-то они покупали вместе с Викторией, и в документах, насколько он помнил, значились двое владельцев.
Перед поездкой Степан даже заглянул в юридическую контору на втором этаже здания над аптекой. Женщина в очках внимательно его выслушала, полистала какие-то бумаги и сказала, что с недвижимостью всё намного сложнее, чем он себе представляет: если он десять лет там не жил, ничего не вкладывал и ни за что не платил, разумнее всего попытаться договориться мирно. Из всей консультации Степан запомнил только одно слово — «договориться».
Автобус высадил его за деревней, возле остановки, где асфальт обрывался и начиналась песчаная дорога. Август выдался таким жарким, что даже аисты на столбе сидели неподвижно, а подсолнухи вдоль дороги выгорели почти до картонного цвета.
Степан стащил со ступеньки тяжёлую сумку и огляделся.
Сразу идти к Виктории ему не хотелось. Сначала нужно было осмотреться, кое-что разузнать, понять, с чем вообще к ней являться. Поэтому он отправился в противоположный конец улицы — туда, где жила Галина, его троюродная сестра. Они не виделись лет двенадцать и никогда особенно не дружили, зато когда-то Галина терпеть не могла Викторию. Именно на это Степан и рассчитывал.
Галина стояла возле ворот в халате в мелкий цветочек, уперев руки в бока, и наблюдала, как он приближается по улице.
— Вот это да, — произнесла она, когда он подошёл ближе. — Степан. Я тебя сразу и не узнала. Раздобрел.
— Да и ты, смотрю, не голодала.
— Я по свету не моталась. Дома сидела. — Она даже не сдвинулась с места. — Каким ветром тебя занесло?
Степан быстро посмотрел на улицу. Вроде никого, но мало ли.
— Галь, ну что ты стоишь, будто я тебе чужой. Может, в дом пригласишь? Мне что, посреди дороги всё рассказывать?
Она немного помолчала, а потом отодвинула калитку.
— Заходи. Ужинать будешь?
— Не откажусь.
Галина закрыла за ним ворота на засов, хотя в деревне почти никто так не делал. Она вообще запирала всё подряд: сарай, летнюю кухню, калитку, несмотря на то что забор у неё был высотой под два метра.
Борща она налила щедро, зато разговор поддерживала неохотно.
— Даже не знаю, правильно ли делаю, что пустила тебя, — сказала она, садясь напротив. — Ты здесь никому особого добра не сделал.
— Ты про Вику?
— И про Вику, и про Иванку.
— Так ты же сама её раньше терпеть не могла.
— Не могла. А потом посмотрела, как она одна всё тащит, и перестала. — Галина отломила кусок хлеба. — Как можно было бросить женщину с ребёнком, который тогда на ноги подняться не мог?
— Галь, а мне что, свою жизнь надо было похоронить?
— Так она свою не похоронила. И ребёнок, между прочим, был твой. Такой же твой, как и её.
Степан лениво поводил ложкой по тарелке. Меньше всего сейчас ему хотелось слушать нравоучения.
— Ладно, ладно. Я слышал, у неё теперь всё хорошо.
Галина коротко рассмеялась.
— Так вот зачем ты приехал. Снова решил мужем стать. — Она вытерла руки полотенцем. — Да, у неё всё хорошо. Дом новый построила, бригаду из райцентра нанимала, ремонт два года делала. Машина под окнами стоит, вишнёвого цвета. Иванка в Киеве учится, на выходные приезжает. И ухажёров у неё было столько, что она сама уже от них уставала.
— Вот видишь. — Степан даже заметно оживился. — Ты же не знаешь, как она меня когда-то любила. Плакала, за руки держала, лишь бы не уходил. Я здесь несколько дней побуду, осмотрюсь. Увидишь, она меня ещё на пороге обнимать станет.
Галина долго смотрела на него, не отводя глаз.
— Сколько тебя не было?
— Десять лет.
— Ну да. Люди иногда за один день меняются. А здесь целых десять.
У Виктории была тетрадь в клетку.
Степан помнил её лучше, чем собственную свадьбу. Она записывала туда всё подряд: дорогу в Киев, ночёвки, каждую гривну, потраченную на лечение сына. Иванке тогда было шесть. Он упал с лестницы на чердаке — просто оступился, как тысячи детей до него, только последствия оказались совсем другими: после этого ноги перестали его слушаться.
Первый год Степан ещё сам возил их по врачам. На второй начал раздражаться в дороге. А на третий уже считал не деньги, а месяцы, которые тянулась эта история.
— Вика, ты пойми, — говорил он вечером на кухне, когда сын уже лежал в кровати. — Если сразу ничего не получилось, то что теперь изменится? Мы просто выбрасываем деньги.
— Специалисты говорят, что есть прогресс.
— Они что угодно скажут, пока ты платишь.
— Степан. — Она отложила карандаш на тетрадь. — Это наш сын. Здесь не бывает «не получилось». Бывает только «пока не получилось».
— А я себе уже два года нормальные штаны купить не могу.
Виктория тогда искренне удивилась:
— У тебя полный шкаф одежды.
— Мне тридцать один год. Я не собираюсь всю жизнь работать неизвестно ради чего.
Он не заметил, что дверь в комнату сына была приоткрыта и Иванка вовсе не спал. А когда позже понял, оправдываться не стал: пусть знает правду, меньше будет надеяться.
Через две недели Степан собрал вещи. Сделал это днём, пока Виктория катала сына в инвалидной коляске вдоль реки — она каждый день возила его туда, говорила, что возле воды ему легче дышится.
Деньги на следующую поездку в клинику лежали в жестяной банке из-под чая. Степан забрал их. Логика казалась ему простой: заработал деньги он, значит, они принадлежат ему.
Виктория вернулась домой, увидела сумки в коридоре и медленно опустилась на табурет.
— Ты куда-то собираешься?
— Я ухожу совсем, Вика.
Она что-то говорила, просила, хватала его за рукав, повторяла, что через два месяца их снова ждут в клинике и что на этот раз врачи уверены в результате. Степан всё это время смотрел в пол.
— Мама, не проси, — неожиданно сказал Иванка из своего кресла. — Пусть уходит.
Степан уже стоял на пороге, когда бросил:
— Деньги я забрал. И алименты с меня не требуй, потому что тогда я половину дома заберу.
Он захлопнул дверь и на секунду оглянулся. Сын смотрел на него через оконное стекло. Взгляд был совсем не детский — спокойный, тёмный, взрослый.
От этого взгляда Степану стало не по себе ещё до самой автобусной остановки.
— Мам, ты мою флешку случайно не видела?
— Нет. В восемнадцать лет уже можно научиться складывать вещи на место.
— Ну ма-а-ам.
Виктория смотрела на сына и каждый раз ловила себя на том, что до сих пор не привыкла к этой картине. Вырос выше неё на целую голову, ходит по дому уверенно, будто всегда так ходил, пятками гремит по полу так, что чашки в серванте звенят.
— Иди сюда, я помогу поискать, — донеслось с веранды. — Куда она от тебя денется.
— Вот вы всегда меня спасаете, Нина Сергеевна.
Виктория редко позволяла себе вспоминать те три года. Иван тогда жил в реабилитационном центре под Киевом, а она уехала работать в Польшу — сначала в теплицах, потом убирала номера в гостинице, затем снова вернулась в теплицы. Как ей там жилось, она никогда подробно не рассказывала, даже Галине.
Нина Сергеевна работала уборщицей в той же гостинице. Землячка, женщине уже за семьдесят, двадцать лет одна.
Однажды вечером она выслушала Викторию на кухне общежития, молча покивала и больше ничего не сказала. А через неделю принесла конверт.
— Даже не думай отказываться. Я эти деньги заработала и сама решаю, кому их отдать. У меня никого нет, а тебе ребёнка на ноги ставить. Езжай.
Виктория поехала. Сына действительно поставили на ноги — не за несколько недель и даже не за год, но поставили.
А потом она снова отправилась в Польшу. Только на этот раз не зарабатывать, а забрать Нину Сергеевну домой.
Баба Нина тогда расплакалась прямо на автовокзале и всё повторяла, что под старость наконец-то нашла себе семью.
Собака залаяла так громко, что, наверное, услышали на другом конце улицы.
— Кто там ещё? — Виктория вытерла руки о фартук.
— Я посмотрю, — сказал Иван и первым вышел во двор.
Она догнала его возле ворот и остановилась.
За калиткой стоял Степан.
Виктория сразу посмотрела на сына. Лицо Ивана стало неподвижным, глаза потемнели.
— Иван. Иди в дом.
Сын даже не шелохнулся.
— Привет, Вика, — произнёс Степан.
— Зачем приехал?
— Ну чего ты сразу так? Я ведь тебе не посторонний.
— Ты постороннее любого чужого.
Он переминался с ноги на ногу, потом положил руку на калитку.
— Слушай, ну что было, то прошло. Я же вернулся. Ты не замужем, я знаю. — Он немного повысил голос. — Да и вообще этот дом частично мой. Мы его вместе покупали.
Виктория несколько секунд просто смотрела на него.
— Мы покупали тот старый дом, которого давно нет. Этот я построила заново. Сама, с помощью чужих денег и чужих людей, которым до сих пор благодарна. А ты забрал из дома последнее и ушёл.
— Мне ведь тоже нужно было с чего-то начинать!
— Всё, что здесь осталось от тебя, — фамилия сына. И даже её он хотел поменять, это я отговорила.
— Уходите отсюда, — сказал Иван. — И больше сюда не приходите.
— Ты помолчи, когда взрослые разговаривают!
Степан даже сделал движение вперёд — и в этот момент возле Ивана появилась невысокая пожилая женщина в косынке. В руках она несла полное ведро воды от колонки — как раз собиралась поливать огурцы.
«А это ещё кто?» — только и успел подумать Степан.
— Не надо, внучек, — спокойно произнесла Нина Сергеевна. — Я сама.
И выплеснула всё ведро прямо через калитку.
Степан резко отпрыгнул, судорожно вдохнул и отскочил ещё на пару шагов. Вода была ледяная, только что из-под земли.
— Иди отсюда, мужчина, — сказала баба Нина, поставив пустое ведро на землю. — А то у меня ещё и грабли есть. И сил на них пока хватает.
Он выскочил на дорогу, обернулся, погрозил кулаком и быстро пошёл прочь — мокрый, с рубашкой, прилипшей к спине.
Больше его в деревне почти никто не видел.
Галина тем вечером смеялась долго и громко.
— Двадцать лет здесь живу, но чтобы баба Нина взрослого мужика ведром со двора гоняла — такого ещё не видела. Ты бы себя со стороны видел. Как петух после ливня.
Степан сидел на скамейке возле её летней кухни — злой, мокрый и униженный.
— Замолчи. Думаешь, им всё это просто так сойдёт с рук?
— А что ты сделаешь? — прищурилась Галина. — Заявление напишешь? Так и расскажешь: меня облили водой, когда я пришёл за своей половиной дома?
Он промолчал.
На следующий день Степан всё-таки прошёлся по деревне. Возле магазина две женщины резко умолкли, когда он появился рядом, а потом одна специально громко сказала другой:
— О, смотри. Отец нашёлся.
— Так у него сын уже в Киеве учится. Матери даже машину выбирать помогал.
Степан сделал вид, будто ничего не слышит.
Он дошёл до реки и сел на старую потемневшую лавку — ту самую, мимо которой Виктория когда-то катала сына в коляске.
Вода была низкой, от берега пахло тиной и мятой.
И тут Степан неожиданно понял странную вещь: он совершенно не помнит, каким у сына был голос в детстве. Не помнит, как Иван смеялся, как звал его, о чём спрашивал.
Помнит только один взгляд — через оконное стекло.
И теперь от этого воспоминания ему стало холоднее, чем от ледяного ведра воды.
Вечером он вернулся к Галине непривычно тихим.
— Завтра уеду.
— И правильно сделаешь.
Галина поставила перед ним кружку чая и миску с абрикосами.
— Ешь.
Он молча взял один фрукт.
— Знаешь, — неожиданно сказала она, — она ведь тебя действительно любила. Обручальное кольцо ещё два года после твоего ухода носила. Люди спрашивали — она ничего не отвечала.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Чтобы ты не думал, будто тебя из дома выгнали бедность или больной ребёнок. Тебя вообще никто не выгонял.
Ночью Степан долго не мог уснуть. За окном шумел ветер, где-то далеко лаяла собака, а в соседней комнате ровно дышала Галина.
Он лежал в темноте и вспоминал, как Виктория смеялась на их свадьбе, как несла маленького Иванку через двор, как когда-то просила его не уходить.
И впервые понял совершенно простую вещь: те двери тогда открыл и закрыл за собой он сам. Ключа никому не оставил.
И назад в тот дом его уже никто не позовёт.
Утром Галина молча сунула ему в руки пакет с пирожками и пошла кормить кур, даже не попрощавшись как следует.
А в доме на другом конце улицы Иван складывал вещи перед поездкой в Киев.
— Мам, — спросил он, не оборачиваясь. — А тебе его жалко?
Виктория задумалась.
— Жалко. Только совсем не так, как ты думаешь.
— А как?
— Как человека, который сам себя обокрал. У него были сын, жена и дом. Он всё это променял на спокойную жизнь, а спокойствия так и не нашёл.
Иван ничего не ответил, только застегнул сумку.
— Ужинать идите уже! — крикнула из кухни баба Нина. — Вареники остывают.
В доме пахло вишнёвым вареньем и свежим укропом. За столом им троим было немного тесно.
Но именно так всё и должно было быть.