Конфетница у нас двадцать пять лет стояла на самом краю стола, возле подоконника. Не потому, что мне так было удобно. Просто Виктор когда-то переставил её туда, чтобы не мешала раскладывать газеты, — и с тех пор она там и осталась. Каждое утро мне приходилось тянуться через весь стол, задевая локтем хлебницу. Пустяковая мелочь, о которой даже подруге не расскажешь: ещё засмеёт.
Вот так всё в нашем доме и держалось. На мелочах.
Виктор умел заполнять собой всё пространство. Голос у него был такой громкий, что, когда он разговаривал по телефону с клиентами своего автосервиса, телевизор приходилось выключать. А когда смотрел новости, прибавлял звук почти до предела, и соседи снизу со временем даже перестали стучать по батарее. Я привыкла передвигаться по квартире тихо, почти на цыпочках, и даже чайник снимала с плиты за секунду до свистка — лишь бы лишний раз его не раздражать.
В спальне до сих пор стоит бабушкина швейная машинка с ножным приводом и старой полированной тумбой. Единственная вещь, которая осталась мне от маминой матери. В девяностые, когда на заводе месяцами не выдавали зарплату, я по ночам шила на ней пелёнки на заказ, перешивала Виктору рубашки, подшивала чужие шторы за сущие копейки.
Колесо гудело, ремень тихо постукивал, и под этот привычный звук мы каким-то образом пережили те тяжёлые годы. Виктор об этом никогда не вспоминает. Для него эта тумба давно превратилась в удобную подставку для автомобильных журналов и зарядных проводов.
Утро нашей серебряной свадьбы началось точно так же, как тысячи других. Я встала раньше, натёрла картошку, нажарила драников — его любимых, со сметаной, — сварила кофе в турке. Виктор вышел на кухню, шаркая тапочками, сел за стол, придвинул к себе тарелку и тут же недовольно поморщился.
— Марина, ну кто же так жарит? Они у тебя мягкие, как каша. Драники должны хрустеть. Мать когда-то делала — аж звенели.
— Я жарила на небольшом огне, чтобы внутри хорошо приготовились, — ответила я.
— Ты сорок лет всё на маленьком огне держишь, — проворчал он и отодвинул чашку. — И кофе еле тёплый. Завари заново.
Я заварила новый. Я двадцать пять лет переделывала, дотирала, переглаживала рубашки со стрелками на рукавах и объясняла себе, что муж просто сильно устаёт на работе.
Перед выходом я стояла перед зеркалом в прихожей и никак не могла справиться с застёжкой.
— Виктор, помоги, пожалуйста.
Он нехотя отложил телефон, подошёл, резко подтянул молнию вверх. Потом отступил на шаг и оглядел меня так, как обычно осматривает чужую машину перед ремонтом.
— Опять это платье? Марина, оно тебя вдвое шире делает. У тебя же серый костюм есть, свободный. В нём хотя бы боков не видно.
— У нас двадцать пять лет свадьбы, — тихо сказала я. — Хочется выглядеть красиво.
— Красиво, — усмехнулся он. — Главное, чтобы мне за тебя краснеть не пришлось.
Меню для банкета я составляла три вечера подряд. Выписывала на листок лёгкие салаты, закуски с зеленью, рыбу, домашний узвар. Но за неделю до праздника Виктор сам приехал в кафе, перечеркнул мой список ручкой и продиктовал свой.
— Твоей травой никто не наестся, — заявил он, бросив на стол новый счёт. — Я заказал мясо в горшочках, рулеты с чесноком, нарезку. Праздник должен быть сытным. Деньги, между прочим, немалые — я на ремонт кухни столько не потратил.
По дороге в кафе он включил радио почти на полную громкость. Сентябрь выдался тёплым, окна машины были опущены, и музыка вырывалась на улицу, пока его пальцы отбивали ритм по рулю.
— Сделай чуть тише, у меня голова гудит.
— Потерпишь. Нормальная песня.
Я смотрела на его профиль и пыталась вспомнить, в какой именно момент перестала быть человеком и превратилась в удобную функцию. Вспомнить не получалось. Не было какого-то одного дня или большой ссоры, после которой всё вдруг изменилось. Просто двадцать пять лет — по капле.
Банкет устроили в светлом зале кафе на набережной. Собралось около сорока человек — в основном Викторовы партнёры, ребята с автосервиса и дальние родственники. С моей стороны было всего трое: Оксана, бывшая коллега Люда и соседка тётя Нина из нашего подъезда. «Звать лишних людей нерационально», — повторял Виктор всякий раз, когда я осторожно предлагала пригласить ещё кого-нибудь.
Официанты расставляли на столах кувшины с узваром, вишнёвым соком и минералкой, тарелки с нарезкой и корзинки с хлебом. За окном ещё светило солнце, по набережной гуляли люди с детскими колясками, а в зале пахло запечённым мясом и свежим укропом.
Виктор сразу занял место во главе стола и начал рассказывать истории. Он всегда рассказывал такие истории, где сам оказывался спасителем, а я — удобным поводом для шутки.
— Вот вы послушайте, что моя Марина однажды устроила, — громыхал он, размахивая вилкой. — Взяла и купила холодильник. Сама. Без меня. Привезли — а он в дверной проём не проходит. Стоит посреди подъезда, грузчики ругаются, соседи боком протискиваются. Кто всё решил? Конечно, я. Дверь снял, коробку разобрал, ещё и грузчикам доплатил. Вот такая у меня хозяйка.