На дворе свирепствовал февраль. Именно такой, каким ему и положено быть, — злой, колючий, с ветром, пробирающим до самых костей. Галина Ивановна стояла у окна и смотрела во двор.
Снег лежал ровным, нетронутым слоем. Никто не ходил. Никто уже давно сюда не ходил.
За спиной гудела маленькая печка — та, что стояла на кухне. Только её она и топила этой зимой. Остальные комнаты были закрыты, тёмные, холодные. Восемь комнат. Два этажа. Сто семьдесят квадратных метров.
И она одна.
Строили они этот дом с Василием двадцать лет назад. Он тогда ещё был живой, крепкий, руки — словно лопаты. Взяли кредит, занимали у родни, отказывали себе почти во всём. Она до сих пор помнила, как они месяцами ели одну картошку с маслом, лишь бы сэкономить. Как три зимы подряд она не покупала себе новое пальто: “Потом, Галя, купишь. Сначала крышу накроем”.
Крышу накрыли. Потом поставили окна. Затем пошли штукатурка, полы, плитка.
— Василёк, зачем нам столько комнат? — спрашивала она тогда.
— Как это зачем? — удивлялся он и даже немного обижался. — Толик женится — ему комната. Оксанка приедет с мужем — им комната. Внуки появятся — тоже место понадобится. Пусть знают, что им есть куда вернуться. Пусть будет родной дом.
Она не спорила. Она и сама тогда верила в это. Все так думали. Соседка Нина строила ещё больше — три этажа и гараж на две машины. Свекровь повторяла: “Большой дом — большая семья”. И это казалось истиной, которую не нужно было доказывать.
Толик теперь в Варшаве. Уже седьмой год. Сначала уехал на заработки, временно, а потом взял да и остался. Женился на польке Магде. Хорошая женщина, Галина Ивановна ничего плохого о ней не скажет. Но чужая. И внук Михаил — она даже не знает, как он разговаривает, на каком языке думает.
Толик звонит по воскресеньям, когда не забывает.
— Мама, как ты там?
— Да ничего, сынок. Нормально.
— Тепло?
— Тепло, — отвечает она. И не говорит, что тепло только на кухне. Зачем говорить? Всё равно он из-за этого не приедет.
Оксанка живёт в Киеве. Это ближе, но и у неё своя жизнь: квартира, работа, дети в школе. Приезжает на Рождество, на несколько дней. Ходит по комнатам, смотрит.
— Мама, может, продать часть мебели? Она же тут просто пропадает.
— Никуда она не пропадает.
— Ну стоит без дела.
— Стоит, — соглашается Галина Ивановна. — Стоит.
Она налила себе чаю и села на табуретку возле печки. Открыла дверцу — внутри ещё тлели угли. Подложила поленья.
Мысли приходили сами, как всегда по вечерам.
Может, Василий был прав? — иногда спрашивала она себя. Всё же осталась память о том, как строили, как старались, как хотели дать детям больше, чем имели сами. Разве плохо так хотеть?
Но потом она думала иначе.
Сколько раз они с Василием никуда не поехали — потому что дом. Сколько раз не отдохнули, не потратили на себя — потому что дом. Он ушёл из жизни в шестьдесят два, даже не успел толком увидеть, как растут внуки. Сердце. Врачи говорили — стресс, переутомление. А она думала — кирпичи. Все эти кирпичи, которые он сам клал, сам месил раствор, сам таскал. Он вложил в них своё здоровье, своё сердце, свои годы. Ради чего?
Ради пустых комнат. Ради мебели в полиэтилене. Ради того, чтобы она одна топила кухню и смотрела в окно на нетронутый снег.
Зашла соседка Нина — та самая, с трёхэтажным домом. Постучала, как обычно, без предупреждения.
— Не замёрзла? — спросила она с порога, занося с собой запах мороза и духов.
— Да нет. Заходи, чай пью.
Нина села напротив, обхватила чашку ладонями.
— Мои вчера звонили, — сказала она после паузы. — Говорят, этим летом не приедут. У Богдана отпуск короткий, они хотят на море.
— Понятно.
— Ага, — Нина посмотрела в окно. — Понятно.
Они помолчали. Такие разговоры не требовали лишних слов — обе и так всё понимали.
— Слушай, Галя, — вдруг сказала Нина, — вот если бы ты тогда знала, что всё так будет, строила бы?
Галина Ивановна задумалась. Долго. Честно.
— Что-то меньшее — наверное, да. Две комнаты, нормальная кухня, тёплая ванная. Чтобы протопить было не трудно. Чтобы одной не было страшно.
— И я так же.
— А остальные деньги? — Галина Ивановна горько усмехнулась. — Да хоть бы с Василием в Карпаты съездили. Он ведь так хотел. Всё говорил: “Вот крышу закончим — поедем”. Не поехали. Теперь уже и не поедем.
Нина ничего не ответила. Только отставила чашку и посмотрела на огонь в печке.
Вечером, когда Нина ушла, Галина Ивановна взяла фонарик и прошлась по дому. Открывала двери, светила внутрь. Комната Толика — шкаф, стол, кровать, накрытая покрывалом. Гостевая — такая же. Большая зала на первом этаже, где должна была собираться вся семья за большим столом.
Всё чистое. Всё целое. Всё мёртвое.
Она остановилась посреди зала и посмотрела вверх, на лепнину на потолке, которую они с Василием целый день выбирали на рынке. Он тогда ещё шутил: “Галя, мы, конечно, не в Версале, но тоже не хуже”.
Она тихо засмеялась в темноте. А потом так же тихо заплакала.
Не от жалости к себе. От жалости к нему — что старался, верил, вкладывал душу в каждый кирпич. Что хотел как лучше. Что не знал: лучшее — не всегда большое.
Она вернулась на кухню. Подбросила последнее полено. Села.
За окном всё так же падал снег. Тихо и равнодушно.
Большой дом — это ещё не большая семья, — подумала она.