Лило двое суток.
Обычный осенний дождь, ничего невероятного.
У меня вода ушла быстро.
Газон часть впитал, почва была выровнена, уклон работал.
Через полдня дорожки уже почти высохли, грядки были в порядке.
А у Сергея появилось озеро.
Я сидела на веранде с кружкой чая и смотрела.
Вода стекала к нему с разных сторон.
Он бегал по участку в резиновых сапогах, размахивал руками, что-то кричал Светлане.
Помидоры стояли почти в воде.
Перец, которому так не хватало солнца, лежал в грязи.
Через неделю снова прошёл дождь.
Потом ещё один.
Сентябрь оказался мокрым.
Грядки размыло.
Плиточную дорожку повело.
Деревянные бортики набухли и перекосились.
В октябре Сергей сам пришёл ко мне.
Впервые за несколько месяцев.
Стоял возле калитки — ботинки мокрые, куртка расстёгнута.
— Елена Петровна, у меня участок постоянно заливает.
— Сочувствую.
— Это всё из-за вашего выравнивания! Вы специально сделали уклон ко мне!
— Я сделала отвод воды от своего дома. У меня есть договор, акт выполненных работ и все замеры. Хочешь посмотреть?
— Я на вас в суд подам!
— Подавай, Сергей. Я уже у юриста была и всё уточнила. И заодно поговорим о моих яблонях. Заявление по ним тоже уже подано. Восемнадцать лет этим деревьям было. Каждый год они давали урожай. Посчитай, сколько яблок за всё это время выросло. Это для тебя «три дерева». А для меня — почти половина жизни.
Он постоял.
Ничего не сказал.
Развернулся и ушёл.
Калитка хлопнула.
В ноябре затопило его погреб.
Я видела, как Светлана вычерпывала воду вёдрами.
Час.
Потом второй.
Спина согнута, руки красные от холодной воды.
На несколько секунд мне стало стыдно.
Потом я посмотрела на три пня.
Я специально не стала их выкорчёвывать.
И чувство прошло.
Разве я всё это начала?
Через несколько дней Светлана сама подошла к сетке.
Стояла и мяла в руках рабочую перчатку.
Долго не решалась заговорить.
— Елена Петровна, я не знала, — наконец произнесла она. — Я думала, это вы попросили Сергея спилить яблони. Он сказал, что деревья больные и вы сами попросили помочь.
Я ничего не ответила.
— Потом я увидела, как вы возле пней стояли. И поняла.
Она отвела глаза.
— Я с ним разговаривала. Правда. А он мне сказал: «Не вмешивайся, это мужские дела».
— Почему же вы тогда сразу мне ничего не сказали?
Она только пожала плечами.
И в этом движении было всё.
И годы жизни рядом с человеком, который ничего не спрашивает.
И то крыльцо, с которого она молча смотрела, как я протискиваюсь мимо пикапа.
Не буду говорить, что после этого мне стало легче.
Но на Светлану я больше не злилась.
В том же ноябре снова приехал Андрей.
Привёз три молодых саженца.
Антоновку.
Белый налив.
Симиренко.
Тоненькие, почти как карандаши.
Совсем как восемнадцать лет назад.
Мы посадили их метрах в пяти от общей границы, ближе к дому.
Не потому, что боялись тени.
Просто хотелось, чтобы теперь они уж точно никому не мешали.
Матвей держал каждый саженец ровно.
А Соня засыпала корни землёй и утрамбовывала её своим розовым сапожком — старательно, двумя ногами, словно танцевала.
Я снова нарезала полоски из старой простыни и подвязала тонкие стволики.
— Бабушка, а зачем ты это делаешь? — спросила Соня.
— Чтобы ветер не сломал их, пока они маленькие.
Она задумалась и осторожно провела двумя пальцами по коре своей яблоньки.
— А яблоки когда будут?
— Лет через пять. Тебе тогда уже десять исполнится.
— Долго.
Она снова посмотрела на дерево.
— Но я подожду.
В тот вечер я всё-таки спустилась в погреб и достала последнюю банку повидла.
То самое.
Из старого белого налива.
Мы съели её втроём с вчерашними блинами, и Соня умудрилась испачкаться повидлом почти до ушей.
А пни я так и не выкорчевала.
Пусть стоят.
Весной снег растает, и талая вода тоже пойдёт вниз по естественному уклону.
Я это знаю.
Сергей тоже знает.
Иногда встречаемся на дороге.
Не здороваемся.
Говорят, он теперь рассказывает всему товариществу, какая я злопамятная и мстительная.
Пусть рассказывает.
Я впервые за четыре года сплю спокойно.
Только иногда всё равно думаю: не слишком ли далеко я зашла с этим выравниванием участка?
Или Сергей сам выбрал последствия в тот момент, когда без спроса взял в руки пилу?