— Мы всё это спокойно можем купить в магазине.
— Вот и покупайте.
Во дворе стало так тихо, что даже Манька у сарая перестала жевать сено.
— С сегодняшнего дня, — ровно произнесла Лариса Ивановна, — ни одной банки из этого дома к вам больше не поедет. Ни творога, ни молока, ни яиц. Раз для вас здесь прошлый век, значит, пусть всё это здесь и остаётся.
Вика вспыхнула.
— Вы серьёзно?
— Впервые за много лет — да.
После обеда сын зашёл к матери в комнату. Сел на край кровати и долго вертел в пальцах ключи от машины.
— Мам, ну ты же знаешь Вику. Она бывает резкой, но ведь не со зла.
Лариса Ивановна посмотрела на него. Когда-то этот взрослый мужчина бегал босиком по тому же двору и просил:
— Мам, дай ещё один пирожок.
Когда-то таскал ей воду из колодца и говорил:
— Ты посиди, я сам принесу.
А теперь перед ней сидел уставший взрослый человек, который боялся сказать жене хотя бы одно слово наперекор.
— Сынок, — тихо произнесла она. — А ты хоть раз сказал ей, что со мной так нельзя?
Он опустил глаза.
— Только не начинай…
— Я и не начинаю. Я заканчиваю.
Он сразу поднял голову.
— Это ещё что значит?
— Если Вика не умеет заходить в мой дом без унижения и пренебрежения, пусть вообще сюда не заходит. А ты приезжай тогда, когда вспомнишь, что ты не только муж своей жены, но ещё и мой сын.
Он ничего не ответил. В дверях уже появилась Вика.
— Ну что, поговорили? — холодно спросила она.
Сын поднялся. Посмотрел на мать так, будто хотел что-то сказать. Но в итоге снова промолчал.
И пошёл вслед за женой. Перед отъездом Артём подошёл к бабушке один. Крепко, почти по-детски обнял её, хотя давно уже был выше неё на целую голову.
— Бабушка, я ещё приеду. Честно.
— Приезжай, когда сам захочешь, — ответила она и погладила его по плечу.
Он грустно улыбнулся.
— И Маньку сильно не ругай. Может, она просто хотела проверить, настоящий у меня диплом или нет.
Лариса Ивановна рассмеялась. Впервые за весь день.
Прошло три месяца. Осень давно стала холодной. Над деревней часто висел густой туман, а по утрам трава покрывалась серебристым инеем. Лариса Ивановна жила спокойно. Занималась домом, доила Маньку, складывала поленья под навес.
Сын иногда звонил. Разговоры выходили короткими.
— Как ты, мам?
— Живая.
— Может, тебе что-нибудь нужно?
— Нужно, чтобы ты человеком оставался. Всё остальное у меня есть.
После таких слов он надолго замолкал. А однажды субботним утром скрипнула калитка.
Лариса Ивановна вышла на крыльцо и увидела Артёма. В старой куртке, с рюкзаком за плечами и пакетом гостинцев в руке.
— Бабушка, я на два дня приехал. Можно?
Она только всплеснула руками.
— Господи, что ты спрашиваешь? Заходи скорее, пока совсем не замёрз.
Он починил калитку, поправил покосившийся штакетник у огорода, перенёс дрова под навес. А вечером они вдвоём сидели на кухне. На столе стояли картошка в мундирах, селёдка, квашеные огурцы и чай с малиной.
Артём взял огурец, с хрустом откусил и сказал:
— Бабушка, такие в магазине точно не купишь.
Лариса Ивановна отвернулась к окну, чтобы он не заметил, как заблестели её глаза.
— Потому что магазин душу в банку не кладёт, — тихо ответила она.
Манька за окном так громко мекнула, будто полностью с ней согласилась.
Артём засмеялся:
— Передай ей, что она самая образованная коза во всей области.
Лариса Ивановна тоже улыбнулась. Возможно, так оно и было. Потому что если бы не тот надкусанный край диплома, она бы продолжала терпеть. Продолжала молчать. Продолжала отдавать своё тепло тем, кто давно привык брать его как должное и даже не благодарить.
А теперь в её доме стало тише. Но зато намного честнее.
И каждая банка на полке снова занимала своё законное место: не как пережиток прошлого века, которого нужно стыдиться, а как доказательство того, что любовь иногда пахнет помидорами, укропом и вишней и имеет вкус настоящего домашнего тепла.