Он выскочил на дорогу, обернулся, погрозил кулаком и быстро пошёл прочь — мокрый, с рубашкой, прилипшей к спине.
Больше его в деревне почти никто не видел.
Галина тем вечером смеялась долго и громко.
— Двадцать лет здесь живу, но чтобы баба Нина взрослого мужика ведром со двора гоняла — такого ещё не видела. Ты бы себя со стороны видел. Как петух после ливня.
Степан сидел на скамейке возле её летней кухни — злой, мокрый и униженный.
— Замолчи. Думаешь, им всё это просто так сойдёт с рук?
— А что ты сделаешь? — прищурилась Галина. — Заявление напишешь? Так и расскажешь: меня облили водой, когда я пришёл за своей половиной дома?
Он промолчал.
На следующий день Степан всё-таки прошёлся по деревне. Возле магазина две женщины резко умолкли, когда он появился рядом, а потом одна специально громко сказала другой:
— О, смотри. Отец нашёлся.
— Так у него сын уже в Киеве учится. Матери даже машину выбирать помогал.
Степан сделал вид, будто ничего не слышит.
Он дошёл до реки и сел на старую потемневшую лавку — ту самую, мимо которой Виктория когда-то катала сына в коляске.
Вода была низкой, от берега пахло тиной и мятой.
И тут Степан неожиданно понял странную вещь: он совершенно не помнит, каким у сына был голос в детстве. Не помнит, как Иван смеялся, как звал его, о чём спрашивал.
Помнит только один взгляд — через оконное стекло.
И теперь от этого воспоминания ему стало холоднее, чем от ледяного ведра воды.
Вечером он вернулся к Галине непривычно тихим.
— Завтра уеду.
— И правильно сделаешь.
Галина поставила перед ним кружку чая и миску с абрикосами.
— Ешь.
Он молча взял один фрукт.
— Знаешь, — неожиданно сказала она, — она ведь тебя действительно любила. Обручальное кольцо ещё два года после твоего ухода носила. Люди спрашивали — она ничего не отвечала.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Чтобы ты не думал, будто тебя из дома выгнали бедность или больной ребёнок. Тебя вообще никто не выгонял.
Ночью Степан долго не мог уснуть. За окном шумел ветер, где-то далеко лаяла собака, а в соседней комнате ровно дышала Галина.
Он лежал в темноте и вспоминал, как Виктория смеялась на их свадьбе, как несла маленького Иванку через двор, как когда-то просила его не уходить.
И впервые понял совершенно простую вещь: те двери тогда открыл и закрыл за собой он сам. Ключа никому не оставил.
И назад в тот дом его уже никто не позовёт.
Утром Галина молча сунула ему в руки пакет с пирожками и пошла кормить кур, даже не попрощавшись как следует.
А в доме на другом конце улицы Иван складывал вещи перед поездкой в Киев.
— Мам, — спросил он, не оборачиваясь. — А тебе его жалко?
Виктория задумалась.
— Жалко. Только совсем не так, как ты думаешь.
— А как?
— Как человека, который сам себя обокрал. У него были сын, жена и дом. Он всё это променял на спокойную жизнь, а спокойствия так и не нашёл.
Иван ничего не ответил, только застегнул сумку.
— Ужинать идите уже! — крикнула из кухни баба Нина. — Вареники остывают.
В доме пахло вишнёвым вареньем и свежим укропом. За столом им троим было немного тесно.
Но именно так всё и должно было быть.