— Родные, — кивнула Елена. — Именно поэтому я за двадцать лет не попросила у тебя ни одной гривны. А ты за пять месяцев вытянула из моей дочери сорок тысяч. И знаешь, что хуже всего? Она мне об этом ни слова не рассказала. Боялась, что я расстроюсь. Я хочу получить свою долю квартиры. Оформим всё официально, у нотариуса, без скандалов.
— Ты этого не сделаешь.
— Сделаю, Катя. Более того, я уже проконсультировалась с юристом. Ещё вчера вечером.
Следующие три месяца Таня потом вспоминала отдельными фрагментами.
Оценка недвижимости. Риелтор Людмила Ивановна с блокнотом в руках и неизменной фразой: «Ну, вторичное жильё сейчас продаётся непросто». Покупатели, которые медленно ходили по комнатам и вполголоса обсуждали: «ремонт нужен, окна ещё нормальные, а трубы лучше менять». Нотариальная контора, очереди, справки из ОСМД, запах бумаги, чернил и свежих ксерокопий.
Сначала Екатерина Павловна отказывалась что-либо подписывать. Потом всё же поставила подписи везде, где требовалось, потому что юрист объяснила ей ровно то же самое, что раньше объяснила Елене.
Трёхкомнатную квартиру на Нивках продали в мае. Екатерина Павловна купила себе небольшую однокомнатную квартиру на Борщаговке — девятый этаж, исправный лифт, спокойный двор.
А Елена на деньги от своей доли приобрела жильё для дочери в Вишнёвом. Однокомнатная квартира площадью тридцать четыре квадратных метра, второй этаж, до метро около двадцати минут на маршрутке. Из окон были видны школа и три огромных каштана.
Переезжали они в августе, в такую же жару, как и год назад, когда на университетском сайте рядом с Таниной фамилией впервые появилось слово «рекомендована».
Мама привезла из Ольховки две сумки домашних заготовок, занавески, которые сама сшила на машинке, и старые круглые часы — те самые, что почти сорок лет висели на бабушкиной кухне на Нивках.
— Куда их повесим? — спросила Таня.
— Над дверью. Мне кажется, там им и место.
Они сидели прямо на полу среди ещё не разобранных коробок, пили чай из двух совершенно разных чашек и слушали, как кто-то этажом ниже с грохотом выводит велосипед из подъезда.
— Мам, — спустя некоторое время сказала Таня. — А вы с тётей теперь совсем не общаетесь?
Елена поставила чашку рядом с собой.
— Она прислала мне одно сообщение. Написала: «Ты разрушила мою жизнь». Я ничего не ответила.
— И тебе её совсем не жалко?
Мама долго смотрела в окно — на зелёные каштаны, на школьный двор, где через две недели должен был прозвенеть первый звонок.
— Знаешь, — наконец произнесла она, — двадцать лет я отдавала ей всё, о чём она просила. Квартиру оставила. Мамин сервиз отдала. На многое закрывала глаза. А она пять месяцев брала деньги с моего ребёнка и аккуратно записывала каждую сумму в тетрадь. — Елена повернулась к дочери. — Нет. Мне не жалко. Я никому не позволю обижать мою единственную дочь. Никому. Даже родной сестре.
Старые часы над дверью размеренно тикали, точно так же, как тикали сорок лет назад.
Таня придвинулась к маме, положила голову ей на плечо и впервые за весь прошедший год никуда не торопилась.