Он рассказывал, как древесина меняется от сезона к сезону, почему неправильная сушка способна обойтись дороже любой ошибки в чертежах, как по весу и звуку определить качество бруса и отличить действительно хороший материал от внешне привлекательного, но ненадёжного.
Студенты подходили к столу, самостоятельно простукивали образцы, задавали вопросы, спорили между собой.
Два часа пролетели совершенно незаметно.
После занятия к Семёну подошёл пожилой профессор с небольшой седой бородой.
— Семён Петрович, а вы никогда не задумывались о том, чтобы записать всё это? Можно было бы подготовить учебное пособие для студентов. У вас столько практических знаний, которыми даже мы не владеем.
— Да какой из меня писатель, — растерялся Семён.
— Рассказывать вы прекрасно умеете. А с оформлением текста мы обязательно поможем.
На улице Захар обнял отца за плечи.
— Ну что, пап? Кто там у нас, говорили, «только рубанком разговаривает»?
Семён рассмеялся и смущённо махнул рукой.
А потом неожиданно остановился посреди тротуара. Прохожим пришлось обходить их с обеих сторон.
— Знаешь, что я сегодня понял, Захар? Всю жизнь мне казалось, что уважение нужно постоянно заслуживать. Построю ещё одно крыльцо, сделаю ещё одну лестницу, изготовлю ещё один шкаф — и, может быть, наконец дома скажут: «Молодец». А оказывается, уважение так не зарабатывают. Человек либо замечает твою ценность, либо нет. И пытаться что-то доказать тому, кто упорно смотрит мимо тебя, — совершенно бесполезное занятие. Всё равно что красить сгнившую доску.
С тех пор Семён и Валентина продолжили жить отдельно.
Без громких скандалов, взаимных обвинений и дележа полотенец с ложками.
Валентина осталась в семейном доме.
А Семён пристроил к мастерской ещё одну комнату — с окном, выходящим на яблоневый сад, книжными полками собственного изготовления и крепким дубовым столом.
Возле крыльца посадил две молодые груши.
Перед наступлением каждой зимы он приходил в прежний дом проверить отопительный котёл.
В такие дни Валентина ставила на стол домашние пирожки.
И больше не отпускала шуток.
Они пили чай, разговаривали о Захаре, обсуждали стоимость дров и новости соседей, у которых недавно родилась внучка.
Иногда просто сидели молча.
Но теперь это было совершенно другое молчание.
Не то, в котором один человек напряжённо ожидает очередной обидной реплики, а другой готовится её произнести.
Теперь они могли молчать спокойно, потому что больше не пытались ничего друг другу доказывать.
Летом, во время празднования Дня села, Валентина вела концерт в парке.
Когда подошло время благодарностей, она посмотрела в листок с программой, затем подняла глаза на зрителей и отыскала Семёна возле скамейки под старым каштаном.
— И отдельную благодарность, — произнесла она в микрофон, — хочу выразить нашему замечательному мастеру Семёну Петровичу. Новые скамейки, на которых вы сейчас сидите, сделаны его руками. Да и половина деревни осталась бы без хороших крылец, если бы не он.
И на этот раз Валентина не добавила ни единой шутки.
Люди зааплодировали.
Семён смущённо кивнул.
Стоявший рядом Виталий легонько толкнул друга локтем.
После концерта к Семёну подошёл Григорий Савович.
Долго пожимал ему руку, а потом, не отпуская ладони, заговорил:
— Семён, я давно хотел тебе кое-что сказать. Мы ведь все годами наблюдали за происходящим и молчали. Успокаивали себя: чужая семья, не наше дело, незачем вмешиваться. Ты уж прости нас за это.
Семён задумался.
— Я ведь тоже молчал, Савович. Причём дольше всех остальных.
В тот вечер Семён долго оставался в мастерской.
На верстаке лежала дубовая дощечка размером примерно с книгу.
Захар попросил отца вырезать табличку для своего первого настоящего проекта — деревянной беседки, которую он спроектировал для детского сада в родной деревне.
Сын хотел, чтобы над входом красовалась надпись.
А какие именно слова там появятся, предоставил решать отцу.
Семён перебрал в мыслях с десяток вариантов.
Затем взял стамеску.
Работал медленно, аккуратно выводя каждую букву, точно так же, как много лет назад выпиливал деревянные дощечки, чтобы объяснить маленькому Захару дроби.
Закончив, он сдул мелкую стружку и провёл ладонью по вырезанным словам:
«Здесь каждого слышат».
Когда-то Семён был уверен, что настоящая сила заключается в способности вынести любые унижения и не произнести ни слова.
Что настоящий мужчина обязан молчать, даже когда его больно ранят словами, потому что так всем вокруг спокойнее.
Теперь он понимал: та многолетняя тишина никому не принесла пользы.
Ни ему самому.
Ни Захару.
Ни даже Валентине, которая двадцать лет говорила всё громче и обиднее, потому что никто не решался её остановить.
Настоящая сила оказалась гораздо проще.
Подняться.
Спокойно, без криков и оскорблений сказать, что больше так продолжаться не будет.
И уйти.
Не хлопая дверью от злости, а просто тихо закрыв её за собой.
Семён выключил освещение и вышел на крыльцо.
Над яблоневым садом поднималась луна. В комнате за его спиной уютно потрескивали дрова в печи.
Завтра предстояло закончить шкаф для молодой семьи, ответить на письмо профессора и позвонить Захару, чтобы тот приехал забрать готовую табличку.
Обычные заботы.
Обыкновенная жизнь.
Только теперь, входя в любой зал, где были накрыты праздничные столы, Семён больше не напрягался внутренне, словно перед погружением в ледяную воду.