Она молчала.
— Это временно, — добавил он тише. — Пока Данила немного не подрастёт. Ну ты же понимаешь.
Он смотрел куда-то в пол, на её тапочки.
Тапочки были синими, в клетку. Олег сам купил их на рынке в первую неделю после её переезда.
«Чтобы ноги у тебя не мёрзли, мама».
Мария Сергеевна ничего не ответила.
Она пошла в комнату, которая больше не была её, взяла подушку в полосатой наволочке, кастрюльку с нитками и фотографию Петра.
Отнесла всё на балкон.
Потом вернулась за лампой.
Пальто повесила на гвоздь у двери.
Больше у неё здесь, как оказалось, ничего и не было.
Труднее всего было не спать на раскладушке.
К этому Мария Сергеевна привыкла быстро. В деревне бывало, что приходилось спать и на печи, и на лавке, когда приезжали гости.
Самым трудным стала кухня.
Она начала угадывать, когда там никого нет.
В шесть утра, пока все спали.
В два часа дня, когда Ирина была на работе, а Данила оставался в группе продлённого дня.
Чайник Мария Сергеевна ставила осторожно, придерживая крышку пальцами, чтобы та не звенела. Чашку мыла сразу же и возвращала на место, чтобы не осталось ни единого следа.
Если на кухню заходила Ирина, Мария Сергеевна говорила:
— Простите.
И выходила, хотя ни в чём не была виновата.
Однажды она долго стояла в прихожей с пустой чашкой, потому что из кухни доносился голос Ирины:
— А что, я не имею права спокойно поужинать в собственной квартире? Олег, я уже не помню, когда мы в последний раз сидели втроём.
Втроём.
Мария Сергеевна тихо вернулась на балкон и в тот вечер пила воду из бутылки, которую держала под раскладушкой.
В воскресенье позвонила Ганна, соседка из деревни. Сорок лет они прожили через один забор.
— Ну как ты там, Марусь? Как у детей? Не скучаешь?
Мария Сергеевна посмотрела на запотевшее стекло, на сорок две чужие кухни и на свои клетчатые тапочки.
— Хорошо, Ганя. У них тепло. Внук умный, в четвёртый класс ходит.
— Ну и хорошо, — по-соседски вздохнула Ганна. — А у нас новые хозяева твою яблоню обрезали, чтобы она огород не затеняла.
После этого разговора Мария Сергеевна долго сидела на краю раскладушки, обхватив себя руками.
Она не плакала.
Просто не могла понять, в какой именно момент стала в собственной семье чем-то вроде чемодана, который никто не знает, куда поставить.
В то утро они завтракали рано, потому что Олегу нужно было на совещание.
Мария Сергеевна уже проснулась, но лежала тихо, чтобы не выходить, пока они не уйдут.
Дверь на балкон была приоткрыта на пару сантиметров: от обогревателя становилось душно.
Данила ковырял ложкой овсянку.
Потом вдруг спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Пап, а когда ты состаришься, тебя тоже нужно будет переселить на балкон?
Олег не сразу понял вопрос.
— Что?
— Ну, как бабушку. Я же когда-нибудь вырасту, у меня будет своя квартира. Мне тебе тоже диван на балконе поставить? Или лучше раскладушку?
Он спросил это совершенно спокойно.
Так дети спрашивают, нужно ли брать завтра спортивную форму.
На кухне стало так тихо, что Мария Сергеевна услышала, как тикают часы над холодильником.
Ирина положила ложку на стол. Не уронила, а именно положила, осторожно, словно боялась лишнего звука.
— Ешь, — сказал Олег.
Голос у него был чужим.
— Ешь, а то опоздаешь.
Больше за завтраком никто не произнёс ни слова.
Вечером Олег пришёл на балкон.
Один. Без ужина и без телефона.
Постоял, посмотрел в окно. Потом сел на край раскладушки, и она жалобно скрипнула под его весом.
— Сорок две, — сказала Мария Сергеевна.
— Что?
— Кухни. Я их посчитала. Вон там, в доме напротив, на шестом этаже, женщина каждый вечер что-то печёт. А там мальчик, ровесник Данилы, делает уроки, и дед ему помогает.
Она помолчала.
— Я их всех уже знаю. А они меня — нет.
Олег долго молчал.
Потом взял с полки фотографию отца и повертел её в руках.
— Почему ты молчала, мама?
— А что мне было говорить, сынок? Ты сам всё видел.
— Не видел, — ответил он, возвращая рамку на место. — Не хотел видеть. Так было проще.
Мария Сергеевна ничего не сказала.
Только поправила ему воротник рубашки, как двадцать лет назад, когда он собирался на первое свидание.
Рука сама потянулась.
— Я деньги верну, — сказал Олег, не поднимая глаз. — Все до копейки. Купишь себе что-нибудь, что захочешь…
— Не о деньгах я, Олежек, — тихо ответила она. — Деньги я сама тебе отдала и не жалею. Мне больно не из-за этого.
Олег посмотрел на неё.
— Мне страшно выйти на кухню в твоём доме и просто выпить чаю.
В ту ночь Мария Сергеевна долго не спала.
Она думала, правильно ли поступила, когда отдала сыну всё до копейки.
Ганна сказала бы:
«Дурная ты, Марусь. Кто же за всю жизнь всё детям отдаёт?»
Может, она была права.
Но Мария Сергеевна отдавала не просто деньги. Она отдавала сыну всё, что имела, потому что иначе за семьдесят три года так и не научилась.
Больно было не оттого, что она осталась почти ни с чем.
Больно было оттого, что вместе с домом она будто отдала и право чувствовать себя дома.
Раскладушку с балкона Олег убрал через два дня.
В субботу он привёз из мебельного магазина узкую кровать и поставил её в комнате Данилы, рядом со шкафом.
Так решил сам Данила.
— Мне не тесно, — заявил он родителям таким тоном, что спорить никто не стал. — Мой стол у окна, а бабушкина кровать будет возле шкафа. И она будет рассказывать мне про дедушку. Про кабачок.
Ирина на этот раз не возражала.
Весь вечер она ходила по квартире непривычно тихая.
А когда они сели ужинать, сама поставила на стол четвёртую тарелку.
— Мария Сергеевна, — сказала она, не глядя на свекровь. — Садитесь. Остынет.
Это не было полноценным извинением.
Но и чужим голосом эти слова больше не звучали.
Мария Сергеевна села за стол.
Перед ней стояла тарелка горячей гречки с подливой. Данила рассказывал о контрольной, Олег пододвигал ей хлеб.
Зелёная лампа теперь стояла на столе Данилы рядом с учебниками.
Обычный ужин обычной семьи.
Таких кухонь за окном было сорок две.
А теперь стало сорок три.