Она поправила праздничную блузку, взяла Тамару под руку и указала в сторону магазина.
— Доченька, проводишь меня немного? А он пусть здесь постоит и хорошенько подумает. Ему это сейчас очень полезно.
До магазина женщины дошли почти молча.
Лишь возле остановки маршрутки свекровь неожиданно крепко сжала Тамарину ладонь.
— Ты только неправильно меня не пойми. Я своего сына очень люблю. Но любовь вовсе не означает, что его нужно всю жизнь носить на руках. До самой пенсии. Причём до его собственной пенсии, я имею в виду.
Когда Тамара вернулась к дому, возле подъезда уже никого не оказалось.
Дверь квартиры была не заперта.
В коридоре стоял всё тот же рюкзак, вещи из которого никто так и не достал. На кухне горела лампа, подача воды была перекрыта, а на столешнице лежали открученные гайки, гаечный ключ и тот самый пакетик с подоконника, только теперь совершенно пустой.
Вадим стоял возле раковины спиной к жене и даже не повернул головы.
— Здесь прокладка полностью развалилась, — недовольно пробормотал он. — Удивительно, как этот кран вообще ещё не потёк ручьём.
— Каким-то чудом держался, — спокойно ответила Тамара. — Сорок капель каждую минуту.
Муж коротко хмыкнул.
Больше к этой теме они в тот вечер не возвращались.
Ночью на кухне установилась такая непривычная тишина, что Тамара несколько раз просыпалась. Ей словно не хватало знакомого размеренного звука.
А утром, когда она набирала воду в чайник, заметила кое-что новое на дверце холодильника.
Под магнитиком в форме морского конька, который когда-то привезли им с отдыха соседи, висел сложенный вчетверо клетчатый листок, исписанный аккуратным почерком Аллы Ивановны.
— Зачем ты его сюда повесил? — удивилась Тамара.
Вадим, уже одетый в куртку, поднял с пола мусорный пакет, который стоял возле входной двери.
— Чтобы всегда помнить, во сколько обходится съёмная квартира, — ответил он. — И что борщ там сам по себе не готовится.
В тот же день Тамара тщательно вымыла банку из-под мёда и убрала её на полку.
Теперь эта банка ей больше не требовалась.