Михаил поднялся и забрал со стола стаканчик, к которому за всё это время так и не притронулся.
Возле двери остановился.
— Марьяна. Ты ведь могла сказать мне тогда, в кафе.
— Могла, — согласилась она. — Только ты не спросил. Вернее, спросил, а потом забыл, что вообще задавал вопрос.
Она тоже встала.
Они оказались друг напротив друга, и Марьяна вдруг заметила, что ей уже давно не приходится задирать голову, чтобы смотреть брату в лицо.
Возможно, и раньше не приходилось.
Просто она привыкла считать, что должна.
Марьяна посмотрела ему прямо в глаза.
Долго.
Спокойно.
И немного дерзко — так, как никогда раньше не позволяла себе смотреть на него за семейным столом.
— И ещё, Миш. Работай внимательнее. Потому что теперь проверять твою работу буду я.
Он ничего не ответил.
Просто вышел.
Дверь закрылась совсем тихо, без хлопка.
И почему-то именно эта тишина прозвучала выразительнее любых слов.
В тот вечер Марьяна долго не могла уснуть.
Лежала в кровати, смотрела на светлую полоску от фонаря на потолке и ждала, когда придёт чувство триумфа.
То самое, о котором она когда-то мечтала в четырнадцать лет, когда мать в очередной раз отодвигала её табель в сторону, чтобы показать гостям оценки Мишки.
Но никакого триумфа не было.
Только странная усталость.
Словно Марьяна наконец поставила на пол тяжёлую сумку, которую несла настолько долго, что уже перестала замечать её вес.
Около половины одиннадцатого зазвонил телефон.
Михаил.
Она смотрела на экран три гудка.
На четвёртый ответила.
— Я ещё не сплю, — сказала вместо приветствия.
В трубке несколько секунд стояла тишина.
Потом брат кашлянул.
— Я нашёл документы по тем накладным. Там действительно ошибка. Бухгалтерия два раза поставила один номер. Завтра тебе отправлю.
— Хорошо.
— Марьяна…
Пауза затянулась настолько, что она даже посмотрела на экран, проверяя, не оборвалась ли связь.
— Мне сегодня Лариса Викторовна кое-что рассказала. Про твоё тестовое задание. Про четвёртую ошибку. И что ты ещё со второго курса работала. И про международный экзамен. Я этого не знал.
— Ты не спрашивал, — ответила Марьяна.
Без упрёка.
Просто констатировала факт.
— Не спрашивал, — повторил он.
А потом вдруг заговорил совсем другим голосом.
Тем самым, которым разговаривал когда-то, когда Марьяне было шесть, ему одиннадцать, и он учил младшую сестру кататься на велосипеде во дворе.
— Слушай… Ты ещё пьёшь тот чай с чабрецом? Бабушкин?
Марьяна не сразу нашлась с ответом.
Она была уверена, что Михаил давно об этом забыл.
— Пью.
— У нас в кафе на первом этаже такой есть. Можно я завтра тебя угощу? Не как… ну… не по работе.
Марьяна улыбнулась в темноте.
— Можно. Но документы отдельно. И обязательно вовремя.
Он рассмеялся.
Впервые за много лет — не над ней.
В воскресенье позвонила мама.
Начала, как всегда, с новостей: у папы опять скачет давление, внук соседки поступил в колледж, а картошка на рынке снова подорожала.
А потом как бы между прочим спросила:
— Мишка сказал, ты у них теперь вроде начальницы какой-то? И даже его проверяешь? Почему же ты молчала, доченька?
Марьяна стояла на балконе.
Герань окончательно отцвела.
Во дворе внизу кто-то сгребал в большую кучу мокрые кленовые листья.
— Я не молчала, мам, — мягко сказала Марьяна. — Просто ты никогда не спрашивала.
На другом конце линии надолго стало тихо.
А потом мама впервые за много лет произнесла:
— Тогда расскажи… Как ты там вообще? Только по-настоящему. Я никуда не тороплюсь.
И Марьяна начала рассказывать.
Про копировальный центр.
Про жестяную коробку из-под печенья.
Про комнату на Борщаговке и свою полку в холодильнике, подписанную маркером.
Про четвёртую ошибку в тестовом задании.
Они разговаривали почти час.
И за всё это время мама ни разу её не перебила.
Лицо брата в тот момент, когда он увидел её в переговорной, Марьяна ещё долго вспоминала с улыбкой.
Но сильнее всего ей запомнилось вовсе не оно.
А тишина в телефонной трубке.
И мамины слова:
— Я никуда не тороплюсь.