Двадцать пакетиков с семенами я сгребала с полки почти не глядя. Бархатцы, циннии, лаватера, настурция — всё, что попадалось под руку. И уже возле кассы, когда продавщица, заметно моложе меня, пробивала эту пёструю гору, я вдруг почувствовала, как внутри что-то тихо щёлкнуло.
Будто сломался механизм, который тридцать лет вращался только в одну сторону.
За всю жизнь я ни разу не покупала цветы для дачи.
Только картофель — по тридцать килограммов семенного за один раз. Только лук-севок — целыми вёдрами. Только кабачки и тыквы, которые всё равно не успевали долежать в погребе до зимы и начинали портиться уже к октябрю.
А теперь я стояла с этими яркими пакетиками, и кассирша вдруг спросила, большой ли у меня участок.
Я кивнула:
— Двадцать соток.
Она даже присвистнула и посоветовала купить ещё газонную траву, раз уж я решила наконец сделать всё красиво.
Я вернулась в торговый зал и взяла пятикилограммовый мешок газонной смеси.
В машине — стареньком седане, который мы с мужем купили ещё до его выхода на пенсию, — я просидела минут десять, так и не запустив двигатель.
Смотрела на белые пакетики, разбросанные по соседнему сиденью, и думала:
Ну вот и всё, Наталья. Совсем с ума сошла на старости лет.
Стояло начало мая. Воздух уже хорошо прогрелся, асфальт на парковке пах пылью и горячей резиной.
И я прекрасно знала: пройдёт три дня — и муж снова начнёт складывать в багажник вёдра, лопаты и ящики.
Как всегда.
Потому что дача в его представлении никогда не была местом отдыха.
Она была продовольственной базой для всей родни.
Почти тридцать лет я проработала экономистом в городском коммунальном хозяйстве.
Сметы, акты, дебиторская задолженность, бесконечные столбцы цифр, которые нужно свести так, чтобы всё сошлось до последней копейки.
На даче я действительно отдыхала только первые два года после покупки участка.
А потом всё изменилось.
Мой муж, Пётр Иванович, вырос в большой деревенской семье, где общий огород кормил всех подряд — родителей, детей, внуков, а если требовалось, ещё и соседей.
Поэтому, когда у него наконец появилась собственная земля, он почему-то решил, что теперь обязан снабжать урожаем всю родню.
Его сестру с мужем.
Двоюродного брата из районного центра.
Племянницу.
Каких-то дальних родственников, которых я за всю жизнь видела от силы пару раз.
Каждую осень все они получали мешки картошки, ящики лука, банки солений и прочие дачные подарки.
А я перестала успевать жить.
В пятницу вечером мы уезжали на дачу, и до самого воскресенья я практически не разгибала спину.
Прополка.
Окучивание.
Полив из шланга, который постоянно перекручивался.
Борьба с вредителями.
Личинок я собирала руками в маленькое ведро, потому что Пётр не доверял никакой химии.
Ложилась спать с гудящей спиной.
А в понедельник с трудом поднималась с кровати — будто за выходные отработала две полные смены подряд.
Пётр никогда не говорил, что я плохо работаю.
Он просто забирал выращенное и развозил родственникам.
И это считалось совершенно естественным.
— У нас есть земля, значит, должны делиться, — повторял он.
И в его голосе не было ни тени сомнения.
Он не был жадным человеком.
Скорее наоборот — слишком щедрым.
Только почему-то вся эта щедрость годами оплачивалась моей спиной.
Дважды я пыталась с ним об этом поговорить.
Первый раз он просто отмахнулся:
— Тебе полезно бывать на свежем воздухе.
Во второй раз обиделся:
— Ты что, против моей семьи?
И я замолчала.
Надолго.
На семь лет.
Этой весной всё изменилось не в один момент.
Просто к марту у меня сильно обострился артрит.
К вечеру суставы на пальцах опухали настолько, что я с трудом могла застегнуть молнию на сапогах.
Врач в поликлинике сказала:
— Вам желательно уменьшить нагрузку. Уже страдает мелкая моторика.
Я кивнула и сразу подумала:
Мелкая моторика — это как раз перебирать картофель перед посадкой, разрезать крупные клубни на части и раскладывать их по лункам.
Четыре дня только на посадку.
Около двух тысяч лунок.
Я считала.
Я вообще люблю считать.
Тридцать лет работы с цифрами даром не проходят.
В конце марта я села за кухонный стол, достала калькулятор и старую клетчатую тетрадь, куда много лет записывала все расходы на дачу.
В левый столбец выписала имена всех, кому мы ежегодно отдавали картошку.
В правый — приблизительный вес.
Получилось, что каждый год я выращивала почти четыреста килограммов картофеля для посторонних, по сути, людей.
Для тех, кто ни разу не приезжал помогать с прополкой.
Кто даже обычное «спасибо» по телефону говорил через раз.
Галина, сестра мужа, могла спокойно позвонить и заявить:
— Что-то у вас картошка в этом году мелковата. В прошлом была гораздо лучше.
Я молчала в трубку.
Потому что рядом обычно стоял Пётр и смотрел на меня с выражением:
«Только попробуй ответить ей грубо».
Мне шестьдесят один год.
Три года я на пенсии.