— Хоть один раз позволь нам сделать что-то сначала для тебя. Соломии нужна своя комната. А тебе нужен дом, из которого никто не попросит съехать посреди зимы, как это было в прошлом году.
Катя заплакала.
Совсем тихо.
По-детски.
Закрыв лицо руками.
Соломия подошла сзади и обняла маму за шею.
Она ещё не до конца понимала, что произошло.
Но чувствовала, что произошло что-то очень хорошее.
Олег узнал обо всём примерно через месяц.
Позвонил не он.
Позвонила Инна.
— Мария Дмитриевна, вы вообще понимаете, что сделали? Вы же всегда Катю любили больше, это все знали! Олег столько лет рассчитывал на эту квартиру, а вы…
— Инна, — спокойно остановила её Мария Дмитриевна. — Катю мы как раз любили меньше. Вот в этом правда. Только поняли мы это слишком поздно. А банку варенья из летней кухни я тогда вам так и не отдала. Потому что услышала весь ваш разговор под виноградом.
На другом конце провода наступила тишина.
Потом Инна холодно сказала:
— Ну тогда не ждите больше ни нас, ни Артёма.
И отключилась.
Мария Дмитриевна ещё несколько секунд держала телефон в руке.
Ей было больно.
Она не пыталась убедить себя в обратном.
Сын всё равно оставался сыном.
На подоконнике по-прежнему стояла фотография с его выпускного вечера.
Олег в том самом костюме, за который они с Тимофеем когда-то отдали почти половину месячной зарплаты.
Но рядом теперь появилась ещё одна фотография.
Катя и Соломия стоят возле двери полтавской квартиры.
У Кати в руке новый ключ.
И впервые за много лет дочь улыбается так спокойно, будто ей больше никуда не нужно торопиться.
В субботу утром калитка снова скрипнула примерно в половине девятого.
— Мам! Пап! Я приехала! Ну-ка показывайте, что у вас там опять с крышей! — донёсся со двора Катин голос.
Тимофей Иванович улыбнулся.
Поднялся со стула.
И пошёл открывать дочери калитку.