Сентябрьский воздух уже был зябким, поэтому я полезла в шкаф за её тёплой кофтой. Серой, вязаной, с маленькими круглыми пуговицами — мама носила её лет пятнадцать. Кофта лежала наверху, а под ней пряталась жестяная коробка из-под чая. Я знала её с детства: синяя, с нарисованным слоном. Когда-то трогать её мне строго запрещали.
Почему я подняла крышку, сама не понимаю. Наверное, решила, что давно вышла из семилетнего возраста.
Внутри оказалась небольшая стопка денег, стянутая аптечной резинкой. Под купюрами лежал тетрадный лист в клетку, сложенный вчетверо. Тем самым аккуратным почерком, которым мама когда-то подписывала мои школьные тетради, на нём было написано: «На море. Хотя бы однажды».
Ниже шли даты и суммы, выстроенные в столбик. Все записи были перечёркнуты.
1997 — «Ульяне в первый класс».
2003 — «Крыша».
2009 — «Ульяне на платное обучение в университете».
2016 — «Свадьба».
2021 — «Ульяне на первую квартиру».
На дне коробки нашлась открытка с черноморским маяком. Оборотная сторона была исписана папиным почерком. Его я узнала бы среди тысячи других: букву «д» папа выводил с длинным хвостиком вниз. «Галя, здесь красиво, только без тебя всё не так. Следующим летом обязательно приедем вдвоём. Обещаю. Твой Николай. Одесса, 1995».
До следующего лета папа не дожил.
Я сидела на кровати, держа открытку, когда позади скрипнула дверь.
— Верни на место, — негромко произнесла мама.
Она остановилась на пороге с аптечным пакетиком в руке. Смотрела не на меня — на открытую коробку.
— Мам… Но ты же всегда говорила, что море — глупости.
— А какие слова мне оставались? — Она опустилась рядом, и кровать просела под нами. — Признаться, что хочется? Кому признаться? Твой отец обещал, а потом его не стало. Тебя надо было в школу собирать, ни портфеля у тебя, ни туфель. После крыша прохудилась. Помнишь, как мы по комнатам тазики расставляли? Потом твоё поступление. Потом свадьба. Каждый раз говорила себе: ладно, через год. Только через год обязательно находилось что-нибудь ещё.
Мама забрала открытку из моих рук и осторожно расправила загнувшийся угол.
— Вот и привыкла повторять, что мне это не нужно. Так проще, доченька. Скажешь «не нужно» — будто сама от поездки отказалась, а не жизнь всё решила вместо тебя.
— Поэтому ты на нас обиделась?
Она долго не отвечала, потом медленно покачала головой.
— Не на вас. И не на Аллу. Хорошая она женщина, пусть отдыхает, ей тоже многое досталось. На себя я обиделась, Ульяна. Слушала по телефону, как ты радуешься, как заботливо рассказываешь про этот заход в море, и думала: мне бы ведь даже не предложили. Я же та мама, у которой кабачки. Сама тридцать лет убеждала всех, что мне ничего не надо. Вы и поверили. Разве можно вас за это винить?
Она попыталась улыбнуться, но дрогнул лишь один уголок губ.
— А про овощи… Это я сгоряча сказала. Всё вам, конечно, приготовила. В погребе мешки стоят, даже подписаны.
Я прижалась к ней. От знакомой кофты пахло укропом и нафталином. И впервые за долгие годы я плакала у мамы на плече — совсем как маленькая, когда возле школы упала и разбила коленку о бордюр.
В тот вечер багажник уже был набит доверху. Но, вернувшись домой, я рассказала Денису вовсе не о картошке. Я рассказала о синей жестянке.
Он долго сидел за кухонным столом, поворачивая в ладонях чашку. Потом взял телефон и позвонил своей матери.
Что именно он говорил Алле Дмитриевне, я не слышала: разговаривать он вышел на балкон. Знаю только, что спустя неделю, едва родители вернулись из Хургады — загорелые и всё ещё немного растерянные от пережитого счастья, — свекровь попросила отвезти её к моей маме.
— Вы хотите поехать одна? — удивилась я. — Вы ведь с мамой встречались только на нашей свадьбе и на крестинах у брата Дениса.
— Значит, пора встретиться просто так, — решительно ответила Алла Дмитриевна.
К маме она приехала с объёмной сумкой. Привезла финики, пачку каркаде, пёстрый платок с верблюдами и целую горсть ракушек. Ракушки везла в носке, чтобы по дороге не раскрошились.
Мы с Денисом деликатно ушли к тёте Нине помогать переносить тыквы. Когда вернулись, обе женщины устроились на крыльце, укрывшись одним одеялом. Свекровь листала фотографии на телефоне, а мама держала ракушку на ладони и время от времени подносила её к уху.
— И правда шумит, — удивилась она так, словно снова стала шестнадцатилетней.
— Галя, — Алла Дмитриевна убрала телефон. — Я там заходила в море по колено, прямо как когда-то в Затоке. Стояла и думала: Юра на шезлонге дремлет, а рядом бы подругу… Давай следующей весной поедем вместе? Только мы вдвоём. Мой муж пусть дома за огородом присматривает, он всё равно солнце не жалует.
Мама рассмеялась и отмахнулась:
— Алла, ну куда мне ехать. Это же сколько денег надо. На ветер выбрасывать.
Я вынула из сумки конверт. Мы с Денисом собрали в него остаток денег, отложенных на холодильник, и добавили ещё немного. Я положила конверт маме на колени, прямо поверх одеяла.
— Понимаю, мам. Деньги на ветер. Только в этот раз вычёркивать ничего не будем.
В мае телефон подал сигнал прямо во время рабочего совещания. Я посмотрела на экран и поспешила выйти в коридор: улыбку уже невозможно было сдержать.
На снимке мама стояла по колено в бирюзовом море, приподняв юбку в цветочек. На голове у неё был тот самый платок с верблюдами. Чуть дальше, на берегу, смеялась Алла Дмитриевна, держа два стаканчика мороженого.
Следом за фотографией пришло сообщение. Мама набирает слова ровно так, как произносит их вслух, не ставя ни единой запятой:
«Вода солёная как рассол у моих огурцов тёплая Алла обещает завтра научить нырять ты не переживай звонить не стану дорого целую».
А осенью, когда мы снова приехали за картошкой, рядом с банками домашних заготовок в багажнике обнаружилась ещё одна — крошечная, из-под горчицы. Внутри лежали ракушки и немного песка. На крышке маминым аккуратным почерком было выведено: «На море. Побывала».
Синяя коробочка со слоном теперь стоит у неё на кухне, у всех на глазах. Недавно я увидела внутри новый листочек в клетку. На нём всего одно слово с восклицательным знаком: «Снова!»