Ганна Ивановна подошла к окну и поправила занавеску — привычка, появившаяся за семьдесят два года жизни. За стеклом февральский ветер гонял по улице сухие листья, которые ещё с осени так никто и не убрал с той стороны забора.
С той стороны.
Она и сама не заметила, когда стала делить весь мир именно так: её сторона и та сторона. Её сторона — это аккуратно подстриженные кусты смородины, побелённые камни вдоль дорожки, почтовый ящик без ржавчины. Та сторона — бывшая усадьба Процко, которая за последние три года превратилась во что-то такое, что в книгах называют «заброшенным».
Хотя слово «заброшенное» звучало слишком мягко.
Началось всё после того, как умер старый Михаил Процко. Его жена Надежда пережила мужа всего на год, а потом и сама ушла.
Дети — Роман и Наталья — приехали на похороны, пробыли три дня, наспех вывезли несколько мешков и какой-то шкаф, после чего исчезли в своём Киеве. Ганна Ивановна тогда ещё вышла к калитке и сказала:
— Может, продадите дом? Тут люди есть, хотели бы купить.
Роман — он всегда был немного высокомерным, ещё с детства — посмотрел на неё так, будто она просила у него денег в долг.
— Мы ещё не решили, — сказал он и сел в машину.
Они не решили. Три года не решали.
Первое лето Ганна Ивановна ещё терпела. Бурьян вырос по колено — ну что ж, люди горюют, не до того им. На второе лето сорняки поднялись уже по пояс, а крапива с той стороны полезла сквозь штакетины прямо на её клубничные грядки. Она вырвала всё, до чего смогла дотянуться, и старалась не думать о том, что будет дальше.
Но дальше стало только хуже. На третье лето акация — огромный самосев, выросший прямо у общего забора, — начала проталкивать ветки под её жестяную крышу.
Ночами, когда поднимался ветер, эти ветки скребли по жести так, что Ганна Ивановна не могла уснуть до самого утра. А в августе, когда стояла сухая жара и трава на заброшенном дворе пожелтела и хрустела под ногами, она впервые по-настоящему задумалась о пожаре.
Не просто задумалась — испугалась. Сильно, по-настоящему.
В сельсовет она пошла в четверг, после обеда. Председатель — ещё молодой мужчина, Василий Петрович, который занял эту должность два года назад и до сих пор выглядел так, будто сам не совсем понимал, как здесь оказался, — выслушал её внимательно, кивал и даже что-то записал в блокнот.
— Ганна Ивановна, — сказал он наконец, — мы понимаем ситуацию. Но это частная собственность. Мы не имеем права заходить на чужой участок и что-то там делать.
— Я не прошу вас косить, — спокойно ответила она, хотя спокойствие давалось ей нелегко. — Я прошу найти владельцев и заставить их привести всё в порядок.
— Мы можем отправить письмо.
— Вы уже отправляли. В прошлом году.
Василий Петрович посмотрел в блокнот, потом перевёл взгляд в окно.
— Напишем ещё раз, — произнёс он.
Она вышла на улицу и долго стояла, глядя на сухую канаву вдоль дороги. Письмо они напишут. Письмо доедет до Киева. Роман либо проигнорирует его, либо ответит что-нибудь про «частную собственность» и «превышение полномочий». Она знала это так же точно, как знала, что завтра нужно поливать огурцы.
Дома позвонила дочь — Оксана, жившая в Полтаве.
— Мама, и что ты собираешься делать?
— Я хочу, чтобы кто-то убрал эту помойку, — сказала Ганна Ивановна. — Или чтобы они продали дом. Или хотя бы сдали кому-нибудь в аренду.
Лишь бы там были живые люди, а не эта пустота.
— Может, сама покосишь? Для собственного спокойствия?
Ганна Ивановна помолчала.
— Оксана, мне семьдесят два года, — наконец сказала она. — Я одна. Я и так кошу свой огород, поливаю цветы и крашу забор. Если я начну ещё и чужой участок косить, тогда зачем вообще существуют эти… — она подбирала слово, — …владельцы?
Оксана тяжело вздохнула.
Перелом случился неожиданно, и пришёл он вовсе не из сельсовета и не из писем.
Однажды вечером — уже стоял сентябрь, воздух пах антоновкой и первой сыростью — к Ганне Ивановне пришёл сосед через дорогу, Дмитрий Савченко. Мужчина лет пятидесяти, немногословный, держал небольшое хозяйство.
— Я до Романа дозвонился, — сказал он с порога.
Ганна Ивановна удивлённо отступила, пропуская его в дом.
— Как?
— Нашёл через Фейсбук. Написал ему, потом он сам перезвонил.
Оказалось, Дмитрий предложил Роману простую вещь: он косит участок и присматривает за ним, а Роман платит символические деньги или просто разрешает собирать падалицу с яблонь. По-соседски, без нотариусов и договоров.
— Он подумал два дня и согласился, — сказал Дмитрий.
Ганна Ивановна долго молчала. Потом спросила:
— И почему с тобой он согласился, а меня три года не слышал?
Дмитрий пожал плечами.
— Потому что я не просил. Я предложил.
Ганна Ивановна ещё долго думала об этих словах после того, как он ушёл. Смотрела в тёмное окно, за которым шумела всё та же акация.
Может, он был прав. Может, дело не в законах и не в сельсоветах, а в том, остаётся ли между людьми хоть тонкая ниточка разговора. Не жалобы, не требования — а просто разговор.
Хотя она всё равно считала, что Роман — безответственный человек. И эта мысль её тоже согревала. По-своему. За окном качнулись ветки. Скоро Дмитрий придёт с косой, и станет тише. Может, даже акацию подрежут.