Расчистили дополнительный участок, переставили часть ульев.
Теперь день начинался ещё до рассвета и заканчивался уже после наступления темноты.
Выходных почти не осталось.
Но усталость была другой — настоящей.
Такой, после которой вечером ложишься в постель, чувствуешь, как ломит всё тело, и всё равно улыбаешься.
В сентябре они поехали на большую областную ярмарку.
Готовились серьёзно: разлили мёд по банкам, сделали этикетки, собрали подарочные наборы, заказали простую вывеску с названием пасеки.
Их место оказалось рядом со стендом пасечника из соседнего района — мужчины лет шестидесяти пяти, с загорелым лицом и густыми седыми бровями.
Он некоторое время присматривался к соседям, потом подошёл.
— Дайте попробовать.
Антон протянул ему деревянную ложечку.
Мужчина попробовал.
Не торопясь подержал мёд во рту.
Кивнул.
— Хороший.
Зачерпнул ещё немного.
— Очень хороший. Ваш?
— Наш.
— Сами держите?
— Сами.
— А кто учил?
Марьяна даже не задумалась.
— Игнат Петрович. Из Липовки.
Мужчина сразу оживился.
— Игнат Петрович? Да кто же его в наших краях не знает. Мастер старой школы. Таких сейчас совсем мало осталось.
Он ещё раз посмотрел на банки и уважительно кивнул.
— Повезло вам с учителем.
— Мы знаем, — улыбнулась Марьяна.
Домой они вернулись под вечер.
Солнце садилось над лугами.
Воздух был тёплый, золотистый, пах сухой травой, воском и мёдом.
Когда Антон заехал во двор, Марьяна первой заметила человека на крыльце.
Игнат Петрович сидел на лавке.
Теперь он приходил часто.
Иногда приносил какой-нибудь инструмент, иногда давал советы, но чаще всего просто сидел возле пасеки и молчал.
Ему нравилось смотреть, как молодые работают.
Марьяна достала из машины трёхлитровую банку и поставила перед ним.
— Это что? — не понял он.
— Ваш заказ. Первый мёд.
Игнат Петрович осторожно взял банку обеими руками и поднял к свету.
Мёд был прозрачным, густым, золотистым — в лучах заходящего солнца он словно светился изнутри.
И тут дед Игнат нахмурился.
Повернул банку боком.
Под новой этикеткой на стекле проступала старая бумажка, приклеенная много лет назад и почти стёртая.
Буквы едва читались, карандаш выцвел, но слова всё ещё можно было разобрать:
«Марьянин мёд».
— Это что такое? — тихо спросил он.
Марьяна ответила не сразу.
— Дедова банка. Он каждый год откладывал мне отдельную и подписывал. Эта была последняя. Я привезла её из города.
Игнат Петрович долго молчал.
Держал банку в руках и смотрел на выцветшую карандашную надпись так, словно лично знал того человека.
— Значит, правильно я вам всё отдал, — наконец сказал он.
Открутил крышку.
Медленно вдохнул аромат.
Глаза чуть прищурились.
— Липа, — произнёс он.
Подумал.
— И кипрей.
Антон рассмеялся:
— Точно.
Игнат Петрович зачерпнул ложкой и попробовал.
Несколько секунд молчал.
А потом его лицо вдруг изменилось.
Появилась улыбка — неожиданно широкая, искренняя, почти мальчишеская.
Они никогда прежде не видели, чтобы он так улыбался.
— Мой мёд, — сказал он.
Попробовал ещё немного и покачал головой.
— Только будто лучше стал.
— Это почему? — спросил Антон.
— Не пойму, — признался дед Игнат. — Липа вроде та же. Пчела та же. Место то же. А вкус другой. Вы туда что добавили?
Марьяна серьёзно посмотрела на него.
— Любовь.
На секунду всё стихло.
Потом Игнат Петрович фыркнул.
Антон рассмеялся.
Следом засмеялась Марьяна.
А ещё через мгновение смеялся уже и сам дед.
Они сидели втроём на крыльце белого дома, который три года назад было стыдно показывать соседям, а перед ними золотилась банка свежего мёда.
Над пасекой неторопливо кружили последние пчёлы.
За ульями темнела липовая роща.
Дальше блестела Ворскла, до самого горизонта тянулись луга, а деревня постепенно погружалась в тёплый августовский вечер.
В комнате за их спинами стоял тот самый дверной косяк с восемью карандашными отметками.
Марьяна давно решила, что однажды добавит к ним девятую.
Игнат Петрович ещё раз посмотрел на банку, провёл ладонью по стеклу и тихо произнёс:
— Хороший мёд.
— Значит, всё делаем правильно? — улыбнулась Марьяна.
— Правильно. Продолжайте.
И этого было достаточно.