Бабушка долго смотрела на бывшую ученицу поверх очков.
— А если бы Юля не была моей внучкой, Аня? Тогда подобное говорить разрешается?
Никто не ответил. Да и ответа, кажется, уже не требовалось. Ганна Сергеевна внезапно поднялась, повернулась к Юле и заговорила, запинаясь, будто сама оказалась студенткой на трудном экзамене:
— Юлия… Вчера я наговорила вам ужасных вещей. Оскорбила и вас, и вашу семью. Я поступила подло. Простите меня, если сможете.
Юля не знала, куда смотреть. Она только кивнула, потому что произнести хоть что-нибудь не получилось. Инна Валерьевна положила старое сочинение на стол перед Ганной Сергеевной, завязала пустую папку, попрощалась с директором и вышла из кабинета. Юля поспешила следом.
Оказавшись на крыльце колледжа, бабушка с облегчением выдохнула и расстегнула верхнюю пуговицу жакета.
— Ты же обещала, что не станешь скандалить, — проговорила Юля и услышала дрожь в собственном голосе.
— Разве там был скандал?
Юля задумалась на несколько секунд. А потом рассмеялась — впервые со вчерашней третьей пары.
Возле остановки они купили в киоске два горячих пирожка с капустой, завёрнутых в бумажные салфетки. Есть пришлось прямо на ходу, хотя обычно бабушка не позволяла этого ни себе, ни внучке.
— Ба, неужели ты хранила все ученические сочинения? За сорок один год?
— Не все. Только те, в которых дети писали по-настоящему важные вещи. На антресолях у меня стоят четыре коробки. Твоя мама называет их макулатурой и говорит, что вместо них там давно можно было установить нормальный шкаф.
— А зачем ты их оставила?
Инна Валерьевна вытерла пальцы салфеткой.
— Затем, что люди часто забывают, какими когда-то были. Особенно те, кому в детстве пришлось пережить унижение. Кажется, если тебя обидели в тринадцать лет, ты навсегда запомнишь эту боль и никогда не причинишь её другому. Но всё бывает иначе. Человек взрослеет и незаметно превращается в ту самую учительницу математики. Просто рядом вовремя не оказалось никого, кто напомнил бы ему о прошлом.
Следующая пара по высшей математике была назначена на четверг. Ганна Сергеевна вошла в аудиторию без журнала. Несколько мгновений постояла возле стола, ожидая, пока студенты займут места, а затем сказала, что хочет сделать важное объявление.
— В понедельник я позволила себе сказать Юлии Мельничук недопустимые вещи. Это произошло при всей группе, поэтому и извиниться я обязана перед всеми. Юлия, ещё раз прошу у вас прощения.
Вика Гнатюк впервые за весь семестр оторвалась от телефона.
В тот же день Ганна Сергеевна снова вызвала Юлю к доске и дала ей ту самую производную. На третьей строке знак опять оказался неправильным. Однако преподавательница не вздохнула и не отправила студентку на место. Она подошла ближе и негромко подсказала:
— Остановитесь. Посмотрите внимательно на минус. Что с ним происходит, когда мы выносим его за скобки?
Юля посмотрела ещё раз. И наконец увидела ошибку.
В декабре она сдала зачёт на четвёрку. Честную, заслуженную, без скидок и поблажек.
Незадолго до Нового года в дверь квартиры позвонили. На пороге стояла Ганна Сергеевна. В одной руке она держала коробку с тортом, в другой — букет. Выглядела преподавательница так, словно снова стала семиклассницей и пришла сдавать Инне Валерьевне своё сочинение.
На кухне они просидели почти до одиннадцати вечера. Из своей комнаты Юля слышала их смех, бабушкино: «А помнишь, Аня…» — и долгие паузы, которые Ганна Сергеевна делала один или два раза за вечер.
Когда гостья ушла, Юля отнесла чашки на кухню и наконец задала вопрос, не дававший ей покоя уже целый месяц:
— Ба, а мои сочинения тоже лежат в этих коробках?
Инна Валерьевна улыбнулась, продолжая стоять к внучке спиной возле раковины.
— А где же им ещё быть?