Торт с ночи стоял в прохладной кладовой. Коржи хорошо пропитались, крем стал плотным, а края я тщательно обсыпала крошкой — точно так, как было нарисовано карандашом в старой тетради.
Дядя Гриша даже довольно крякнул.
Артём отломил ложкой кусочек.
Медленно прожевал.
Потом так же медленно положил ложку на тарелку и отодвинул её от себя почти на полметра.
Будто перед ним поставили не торт, а личное оскорбление.
— Маргарин, — произнёс он в наступившей тишине. — Крем тяжёлый, коржи совсем не хрустят. Дим, я тебе искренне сочувствую. Вот серьёзно. На ком ты женился? Жена должна готовить так, чтобы муж тарелку вылизывал. А это… просто продукты перевели. Тебе бы, Марьяна, на какие-нибудь курсы походить. Или хотя бы у моей матери попросить, пусть она тебя научит.
Во дворе стало настолько тихо, что было слышно, как у соседей захлопнулась калитка.
Дмитрий начал вставать.
Я положила руку ему на плечо.
И поднялась сама.
Я подошла к Артёму.
Спокойно.
Не торопясь.
Лицо у меня не дрогнуло, хотя внутри всё мелко тряслось.
Молча забрала его тарелку с тортом.
Потом тарелку с недоеденным пловом.
Потом стакан с узваром.
— Ты чего делаешь? — спросил он, так и застыв с салфеткой в руке.
— Спасаю тебя, Артём, — ответила я достаточно громко, чтобы слышал весь стол. — Ты ведь весь вечер мучаешься. Рис у нас каша. Мясо сухое. Листья кислые. Крем маргариновый. Я здесь хозяйка и не могу позволить гостю давиться плохой едой. Это вредно для здоровья.
— Да я же просто…
Он покраснел до самых ушей.
— Никаких «просто». Если еда не соответствует твоим требованиям — значит, ты её не ешь. Дима, — повернулась я к мужу, — твой брат сегодня останется без ужина. Моя готовка ему не подходит. Если что, можно вызвать такси до трассы. Там есть кафе, оно до одиннадцати работает.
И понесла его посуду на кухню.
Я уже дошла до двери, когда за спиной услышала голос Валентины Михайловны.
Тихий.
Спокойный.
Без раздражения.
Она вообще почти никогда не повышала голос.
— Артём.
Я остановилась.
— Этот крем — мой, — сказала она. — И тесто тоже моё. И этот плов я в этом казане тридцать лет готовила, пока ты ещё веточки под огонь подкладывал. Марьяна три года готовит по моей тетради. Буква в букву.
Кто-то поставил рюмку на стол.
В наступившей тишине звук получился слишком громким.
— Мам, я же не о том…
— Ты вообще не о еде, сынок, — она сложила руки на скатерти. — Ты ко мне два года не приезжал. Звонишь по воскресеньям минут на семь и первым делом спрашиваешь, выпила ли я таблетки. А она каждую среду привозит мне хлеб и остаётся до самого вечера. Вот и получается: рецепт мой, руки её, а недоволен почему-то ты.
Артём ничего не ответил.
Я вернулась к столу уже без тарелок.
Дядя Гриша громко попросил добавки плова.
— И побольше накладывай! Мне очень нравится!
И за это я ему до сих пор благодарна.
Потому что кто-то должен был снова соединить тот вечер, который только что едва не развалился на куски.
Артём просидел ещё минут двадцать перед пустой скатертью.
Еду ему никто не вернул.
Дмитрий молчал.
Такси тоже никто не вызывал.
Потом Артём поднялся.
Подошёл к брату.
Пожал руку и хрипло сказал:
— С днём рождения.
Мать поцеловал в щёку.
И уехал.
А мы ещё долго сидели под старой яблоней.
Мама мыла посуду и три раза спросила, не плакала ли я.
Свекровь оставалась на своём месте почти до самого конца.
Когда я принесла ей кофту, она взяла меня за руку и несколько секунд просто держала её в своей.
Ничего не сказала.
Да и не нужно было.