Замысел был примитивным и жестоким: убедить Нину, отправить мать на обследование, получить нужное заключение, а после оформить опеку и вернуть полный контроль, в том числе заставить её забрать заявление.
— Валечка… — Нина Михайловна прижала руки к щекам. — Господи, в каких же ты условиях живёшь…
— Может, хватит этого спектакля? — процедила Инна. — Наигрались уже в самостоятельность.
Калитка с грохотом ударилась о забор. Во двор вошёл Афанасий Григорьевич.
— Можно немного потише, гости дорогие? — громко произнёс он. — Я тут рядом живу и за этой женщиной уже неделю наблюдаю. Голова у неё работает получше, чем у некоторых. Двор вычистила, дом привела в порядок, печь сама растопила с первого раза. Человек, который ничего не понимает, так не сумеет.
— Ты вообще кто такой, дед? — резко выкрикнула Инна. — Иди куда шёл!
— Пойду, — Афанасий Григорьевич поправил кепку. — Только сначала одно скажу. Я собственными глазами видел, как этот парень выбросил мать из машины вместе с сумкой и уехал. Даже воды не оставил. А теперь вы хотите сделать вид, будто она больная.
Нина Михайловна медленно повернулась к племяннику.
— Костя. Это правда? Ты ведь говорил мне, что она сама ушла из дома.
— Тётя Нина, да он врёт! Местный какой-то дед, он про любого что угодно скажет!
Нина посмотрела на сестру.
Валерия Михайловна молчала. Только нож замер у неё в руке. Но в глазах было столько боли, что объяснять что-либо словами уже не требовалось.
— А я ведь тебе поверила, — тихо произнесла Нина. — Ночами не спала, переживала, а ты говорил, что у неё память пропадает. Ты просто привёз мать сюда и бросил. Вот здесь.
— Тётя Нина, выслушайте…
— Замолчи, — она подняла ладонь. — Я больше к тебе не приеду. Если ты способен так поступить с собственной матерью, страшно представить, как ты поступаешь с чужими людьми.
Инна открыла рот:
— Нина Михайловна, вы просто не понимаете…
— А ты лучше вообще ничего не говори. Я давно видела, как ты разговаривала с ней. Просто делала вид, что не замечаю.
Костя рванулся в сторону машины, но Нина преградила ему путь.
— Сегодня же, — она указала на него пальцем, — привезёшь сюда нормальные продукты, тёплое одеяло и лекарства. До вечера. Да, ехать далеко. Но чтобы всё было сегодня.
— Какие ещё лекарства? Она ведь здорова…
— Я сказала — привезёшь.
Костя побледнел, молча кивнул и сел за руль. Инна устроилась рядом, даже не обернувшись. Машина рванула со двора, разбрасывая по сторонам грязь.
Нина присела рядом с сестрой на крыльцо и обняла её за плечи. Валерия Михайловна наконец выпустила нож из рук — и лишь тогда заметила, как сильно дрожат пальцы.
— Прости меня, Валя. Я действительно ему поверила.
— Ты не знала.
— Должна была догадаться. Он ведь всегда был таким. Помнишь, я тебе ещё много лет назад говорила: не носи его всю жизнь на руках, привыкнет.
Афанасий Григорьевич принёс чайник и поставил его на крыльцо.
— Выпейте горячего. Иногда это лучше любых слов помогает.
Нина посмотрела ему вслед.
— Хороший у тебя сосед.
— Человек, — просто ответила Валерия Михайловна.
Вечером Костя действительно привёз несколько пакетов продуктов, тёплое одеяло и коробку с лекарствами. Поставил всё возле двери. Несколько секунд стоял, держась рукой за косяк.
— Мам…
Она ничего не ответила.
Он развернулся и уехал.
Разбирательства продолжались больше года. Доверенность признали недействительной: медицинские документы и вызовы врачей за ноябрь подтвердили, в каком состоянии находилась Валерия Михайловна в тот вечер. Задаток покупателям пришлось вернуть. По поддельным документам завели отдельное дело, и в нём уже фигурировали два человека.
Свою квартиру Валерия Михайловна позже продала сама. Перед продажей медленно прошлась по комнатам, пытаясь найти хотя бы одно действительно светлое воспоминание, связанное с этим местом.
Не нашла.
На вырученные деньги она купила домик в Ясеневке и наняла рабочих из районного центра. Дом полностью обновили: перекрыли крышу, установили тёплые окна, заменили пол, сделали хорошую печь с лежанкой. Афанасий Григорьевич почти каждый день приходил посмотреть на работу и молча переделывал то, что мастера выполняли кое-как.
Кот появился осенью сам. Худой, с ободранным ухом и настороженными глазами. Валерия Михайловна назвала его Тимкой и разрешила спать на тёплой лежанке.
Следующим летом они снова сидели на крыльце. Тимка запрыгнул Валерии Михайловне на колени и тут же довольно замурлыкал.
— Ну что, соседка, — Афанасий Григорьевич поставил две кружки на дощатый столик. — Как тебе теперь здесь живётся?
— Хорошо, — ответила Валерия Михайловна. — Впервые за много лет мне просто хорошо.
Через дорогу, в отремонтированном доме, поселилась молодая пара из города. Осенью они ждали ребёнка. Валерия Михайловна однажды открыла ящик комода, достала те самые белые пинетки с голубыми шнурочками, завернула их в чистое полотенце и отнесла соседям.
Ничего объяснять не стала.
Молодая женщина поблагодарила её, прижала маленький свёрток к груди и неожиданно расплакалась.
Позже они сидели на крыльце, пили чай со смородиновыми листьями и молча смотрели, как солнце медленно скрывается за соснами.
Тот старый листок в клетку с детской ошибкой в слове «болей» Валерия Михайловна до сих пор хранит в паспорте.
Не для того, чтобы однажды простить всё случившееся.
А чтобы помнить: её любовь к сыну всегда была настоящей. Просто однажды её перестали воспринимать как любовь — и начали считать чем-то само собой разумеющимся.
А уважение к себе начинается именно в тот момент, когда перестаёшь бояться потерять людей, которые сами давно тебя потеряли.