За двадцать минут Максим сумел очистить всего пять картофелин. Прасковья Петровна, сидевшая рядом и одновременно рассказывавшая, как когда-то её Николай приходил свататься, успела почистить пятнадцать. Кожура под её ножом снималась одной длинной, почти прозрачной ленточкой. Наконец Максим не выдержал:
— А как у вас так ловко получается?
— Руками, сынок. У меня руки точно такие же, как у тебя. Только мои с самого детства знали, для чего человеку руки вообще нужны.
Уехал Максим уже под вечер. Вежливо попрощался, поблагодарил за вкусный обед и даже забрал с собой почищенную картошку, поскольку бабушка заявила, что на посадку она теперь всё равно не годится. А букет жёлтых хризантем так и остался украшать подоконник.
— Бабушка, ну зачем вы его так? — возмущалась Оксана, моя посуду и гремя тарелками гораздо громче обычного.
— А затем, что я тебя не для того растила, чтобы ты кому-то прислугой стала, — спокойно ответила Прасковья Петровна, складывая хлеб в полотняный мешочек. — Если обидится и больше не появится, значит, туда ему и дорога. Зато рушник целым останется. А если вернётся — значит, ещё можно из него настоящего человека сделать.
Максим не позвонил ни в воскресенье, ни в понедельник, ни во вторник. Всю следующую неделю Оксана выдавала посылки с таким мрачным выражением лица, что баба Лидия даже принесла ей банку мёда «для поднятия настроения». Но в четверг на телефоне наконец появилось короткое сообщение:
«Передайте Прасковье Петровне, что я тренируюсь».
Оксана прочитала его бабушке вслух. Та ничего не ответила, лишь многозначительно хмыкнула и отправилась в погреб за ещё одной банкой солёных огурцов. На всякий случай.
В субботу Максим снова появился возле калитки. В руках он держал что-то большое, завёрнутое в кухонное полотенце, а из пакета выглядывал совершенно новый клетчатый фартук с магазинной биркой.
— Пирог! — торжественно объявил он. — Яблочный. Приготовил полностью самостоятельно, от начала до конца. Мама только по телефону немного подсказывала.
Пирог водрузили на стол. Прасковья Петровна осторожно постучала по нему костяшками пальцев. Раздался такой звук, будто кто-то настойчиво стучал в деревянную дверь.
— Сынок, а ты его из чего испёк? Из яблок или из кирпичей?
— Кажется, тесто немного перестояло, — честно признался Максим.
— Немного, — серьёзно согласилась бабушка. — Знаешь что? У меня калитка постоянно от ветра распахивается. А таким пирогом её подопрёшь — даже в сильную бурю не откроется. Очень полезная вещь в хозяйстве.
Смеялись все трое. Причём Максим хохотал громче остальных. А потом они всё-таки принялись за пирог, правда, довольно необычным способом: срезали твёрдую корку и ложками выедали яблочную начинку. Сами яблоки, надо отдать должное, получились просто замечательными.
За чашкой чая Максим рассказал, что пересказал матери весь разговор, состоявшийся у него с Прасковьей Петровной во время первого знакомства.
— Она минут десять смеялась без остановки. А потом сказала: «Наконец-то нашлась женщина, которая сумела объяснить тебе то, что я уже двадцать лет пытаюсь втолковать».
— Умная у тебя мама, — одобрительно кивнула бабушка. — Привози её как-нибудь в гости. Познакомимся.
Всю ту зиму Максим приезжал каждую субботу. Постепенно научился снимать с картофеля тоненькую кожуру, хотя до скорости Прасковьи Петровны ему по-прежнему было далеко. Лепил вареники — немного кривоватые, зато крепкие и не разваливающиеся. Наколол дров сразу на два месяца вперёд и наконец отремонтировал калитку, так что знаменитый яблочный пирог был официально освобождён от почётной должности подпорки. Однажды морозным утром Максим даже сумел завести старый мотоблок. Правда, только с седьмой попытки, но сосед Гриша всё равно уважительно снял шапку.
Бабушка постепенно перестала называть его «тем городским» и всё чаще говорила «наш Максим». Разумеется, поначалу исключительно тогда, когда самого Максима рядом не было.
А весной, когда деревенские вишни покрылись белоснежными цветами, старая коробка из-под шоколадных конфет наконец была открыта по-настоящему. Вышитый рушник с красными петушками дождался своего долгожданного дня.
Прошёл ещё один год. В конце октября на кухне снова разливался чудесный аромат свежего борща. Возле плиты стоял Максим в том самом клетчатом фартуке, теперь уже многократно выстиранном и ставшем совершенно привычной частью его домашнего гардероба. Рядом, почти касаясь его локтя своим, стояла Прасковья Петровна и уверенно руководила приготовлением.
— Свёклу отдельно готовь. Отдельно, тебе говорят! И ложку сахара добавь, и уксуса немножко, чтобы цвет красивый сохранился. Ты ведь не компот варишь!
— А солить когда?
— Когда я скажу. Ты у меня пока ещё испытательный срок проходишь.
Оксана сидела в соседней комнате, держа на руках маленькую Карину, и с улыбкой прислушивалась к разговору через приоткрытую дверь. Доченьке исполнилось всего три недели, и она так сладко спала у мамы на руках, словно тоже внимательно следила, правильно ли папа добавляет свёклу в борщ.
— Ну что, видишь, Оксана! — крикнула бабушка, даже не поворачивая головы от плиты. — А ты говорила, что я его тогда своим поведением отпугну. Ничего подобного! Я его не отпугнула. Я его просто довоспитала!
— Я вообще-то всё слышу, Прасковья Петровна! — отозвался Максим.
— Вот и прекрасно, что слышишь. Помешивай борщ, нечего без дела стоять!
А в старом серванте, за хрустальной салатницей, снова стояла знакомая коробка из-под шоколадных конфет. Накануне вечером Прасковья Петровна устроилась возле настольной лампы, взяла пяльцы и начала вышивать новый рушник. Сказала, что лучше подготовиться заранее, ведь нынешние женихи такие пошли, что на их перевоспитание может уйти немало времени.