Её карманы почти никогда не оставались пустыми. Не деньги — пуговица, резинка для волос, короткий огрызок синего карандаша, каштан, фантик от конфеты, сложенный маленьким корабликом. Дети знали простое правило: если вдруг стало грустно, нужно подойти и молча постоять рядом. Рука сама полезет в карман и обязательно что-нибудь оттуда достанет.
Ирина Серафимовна Гаевская проработала в детском саду тридцать восемь лет. Сначала были ясли, потом средняя группа, а последние двенадцать лет — «Пчёлки». Когда-то давно девочка Леночка никак не могла выговорить длинное «Се-ра-фи-мов-на» и придумала своё — «Фимовна». Имя приклеилось намертво. Теперь уже родители тех прежних малышей приводили сюда собственных детей и тоже называли её Фимовной — немного смущённо, но тепло, словно возвращаясь в своё детство.
Своих детей у неё не было. Просто так сложилась жизнь: сначала рядом не оказалось подходящего человека, потом постоянно не хватало времени, а позже казалось, что уже поздно что-либо начинать. Она об этом почти никогда не говорила. За все годы у неё было сто девяносто чужих детей, и каждого она помнила по имени.
Нового заведующего звали Вадим Игоревич. Молодой, лет тридцати пяти, в свитере поверх рубашки. На столе у него стояла кружка с надписью «Лучший руководитель» — вероятно, подарок с прежнего места работы.
— Ирина Серафимовна, присаживайтесь.
Она села.
Он переложил бумаги с одного края стола на другой, потом зачем-то вернул обратно.
— Понимаете, сейчас у нас пересматривается штатное расписание. Оптимизация. Требования к аттестации изменились, вы ведь знаете.
— Знаю.
— Кроме того, появилась необходимость привлекать молодых специалистов, знакомых с современными методиками. Это не лично моё решение, такая сейчас общая политика.
Фимовна смотрела на кружку. На дне оставалось немного чая, а на поверхности плавал размокший листочек мяты.
— Вадим Игоревич, скажите уже прямо.
Он наконец поднял взгляд.
— В конце месяца вас увольняют. Две недели ещё отработаете.
— Мне шестьдесят три.
— Дело совсем не в возрасте, — слишком поспешно ответил он.
Они оба замолчали.
И оба прекрасно всё поняли.
— А кто останется с «Пчёлками»? У Тимофея аллергия на молочное, нигде это не записано, мама мне просто сказала. А Дарина без своей подушки не засыпает, ей её из дома каждый день приносят.
— Мы всю информацию передадим, — сказал Вадим Игоревич и снова уткнулся в бумаги.
Подруга Нина возмущалась два вечера подряд, а потом всё-таки затащила её на юридическую консультацию. Говорила, что здесь наверняка есть нарушения, огромный стаж, есть за что бороться.
Молодой парень в небольшом кабинете над аптекой слушал внимательно, делал записи, потом сказал, что шансы имеются, но дело может затянуться надолго и нервов заберёт куда больше, чем принесёт пользы.
Фимовна поблагодарила его и больше никуда не пошла.
Судиться с детским садом, куда она тридцать восемь лет приносила цветы первого сентября?
С тем зданием, где однажды сама красила веранду, потому что ремонт откладывали уже третий год?
— Нинка, я там столько лет детей учила делиться, — сказала она подруге по телефону. — Как же я теперь пойду туда что-то делить?
Последний рабочий день пришёлся на пятницу.
Дети нарисовали для неё открытку. Точнее, почти всё рисовала Дарина, а остальные поставили каждый по одной цветной точке и страшно этим гордились. На открытке были солнце, дерево и большое синее пятно, которое, по словам детей, изображало Фимовну.
Она сложила в хозяйственную сумку свои вещи: жестяную коробочку с пуговицами, фетрового ёжика, которому почти каждый год приходилось пришивать нос заново, ножницы с зелёными ручками.
Тридцать восемь лет — и всего одна сумка.
Не такая уж тяжёлая.
Уже возле двери её догнал Матвей.
— Фимовна, а вы завтра придёте?
— Нет, солнышко. Завтра суббота, ты дома будешь.
— А послезавтра?
Она присела перед ним. Колени давно протестовали против таких движений, но она всё равно присела.
— Послезавтра к вам придёт другая тётя. Хорошая. Вы обязательно подружитесь.
— Я не хочу другую.
— А ты сначала попробуй. Знаешь, иногда бывает так: думаешь, что совсем не хочешь, а потом оказывается, что даже очень.
Он размышлял секунды три, а затем вынес свой окончательный четырёхлетний вердикт:
— Нет.
Домой она шла пешком все четыре остановки, а сумка с пуговицами на каждом шаге стукалась о ногу.
Хуже всего стало потом.
Организм продолжал просыпаться в шесть сорок. Просто так, по привычке, выработанной за тридцать восемь лет.
Она лежала и смотрела на потолок, где когда-то после соседей сверху осталось пятно от протечки, и думала о том, что теперь даже чайник с утра ставить будто бы незачем.
Квартира оказалась оглушительно тихой.
Выяснилось, что Фимовна вообще не умеет ничего делать в полной тишине.
Включала радио — начинало раздражать.
Выключала — становилось ещё хуже.