— Дело не в деньгах, мама. Я только хотела хотя бы однажды услышать, что ты мной довольна.
— Я тебя не хвалила, потому что знала: ты способна на большее. Не хотела, чтобы ты расслаблялась. А Андрею всегда была необходима поддержка. Он у нас тонкий, ранимый человек. Ты сильная, тебе похвала ни к чему.
— Была нужна, — тихо ответила Марьяна. — Очень нужна.
Мать отвернулась к окну. Затем вынула из сумки знакомую коробочку цвета сливок и поставила на кухонный стол.
— Я не сделала тебе ничего плохого. Я нормальная мать, другие дети ещё благодарили бы. А свою ласточку забери. Мне подобные подарки не нужны.
Дверь захлопнулась с такой силой, что в прихожей с крючка свалился зонтик.
Марьяна ещё долго сидела на кухне. Чайник вскипел и отключился, потом она снова включила его и опять забыла. Девушка ждала привычного чувства вины, которое всегда накрывало её после маминого гнева. Но вина так и не появилась. Вместо неё пришла тишина.
И в этой тишине Марьяна неожиданно ясно осознала: неважно, сколько дипломов она принесёт и сколько ресторанных счетов оплатит. Мама всё равно не произнесёт тех слов, которых дочь ждала всю жизнь. Не потому, что Марьяна старалась недостаточно. Просто мать не умела их говорить. А может быть, не хотела. Теперь это уже не имело значения.
Тем же вечером она позвонила Ульяне, подруге по университету, которая три года назад переехала во Львов.
— Уля, ты говорила, что у тебя освободилась комната?
— Да, свободна. А что случилось?
— Ничего. Просто мне кажется, я наконец-то повзрослела.
Начальница подписала заявление об увольнении без лишних разговоров. Только спросила, не собирается ли Марьяна изменить решение. С арендованной квартирой в Черкассах девушка рассчиталась за две недели. Часть вещей раздала, а всё необходимое упаковала в два чемодана и одну коробку с книгами.
На вокзал её никто не пришёл проводить. Андрей прислал сообщение: «Мама говорит, ты окончательно сошла с ума». Марьяна ответила: «Возможно» — и впервые за долгое время рассмеялась вслух прямо на перроне.
Во Львове декабрьский снег падает вперемешку с дождём, мокрая брусчатка блестит под фонарями, а в шесть утра улицы старого центра уже пахнут кофе и свежей выпечкой. Теперь Марьяна знала этот аромат наизусть, потому что каждый день в пять утра стояла у печи в небольшой пекарне на Лычаковской.
Её взяли помощницей. Зарплата была втрое меньше той, которую она получала в аудиторской фирме. По вечерам Марьяна посещала кондитерские курсы, а потом до глубокой ночи раскатывала коржи на подоконнике в квартире Ульяны на Сихове. Впервые за двадцать пять лет она не спрашивала ни у кого разрешения на то, как ей распоряжаться собственной жизнью.
Хозяйка пекарни, пани Стефания, была строгой женщиной с длинной белой косой, спрятанной под платком. Она обязательно пробовала всё, что выходило из печи. Однажды утром Марьяна принесла ей медовик, приготовленный по тому самому бабушкиному рецепту из тетради в клеточку. Пани Стефания отрезала кусок, медленно прожевала его и некоторое время смотрела в окно.
— Коржи получились именно такими, какими должны быть, — наконец произнесла она. — И крема достаточно. Поставим его на витрину.
Марьяна отвернулась к печи, чтобы никто не заметил, как задрожал её подбородок. Всего несколько слов. Одно короткое одобрение. Оказалось, оно может значить гораздо больше, чем красный диплом.
Незадолго до Нового года пришло сообщение от матери. Первое за два месяца. Ни приветствия, ни вопроса «как ты там»: «Андрей простудился, лежит больной. Могла бы приехать и помочь, раз теперь такая свободная».
Марьяна прочитала сообщение, положила телефон на стол и долго смотрела на потухший экран. Ещё недавно она уже искала бы билет на ближайший поезд. Теперь же написала: «Пусть выздоравливает. Я работаю до восьми. С Новым годом, мама». После этого убрала телефон и пошла доставать из печи новую партию коржей.
Под фартуком на тонкой цепочке покачивалась золотая ласточка с маленьким синим глазом. Возможно, дизайн действительно был старомодным. Но Марьяне это украшение удивительно шло.