А ещё призналась, что больше всего на празднике её тронул вовсе не шум, не музыка и не подарки.
Одна тихая девушка из бухгалтерии просто поднялась из-за стола и сказала про неё несколько добрых слов.
Без громких тостов.
Без шуток.
Просто сказала.
Ольга Николаевна слушала и почти не перебивала.
Только один раз, по старой учительской привычке, поправила дочери ударение в слове «случай».
Они обе рассмеялись.
Потому что это было настолько знакомо и по-домашнему, что одновременно стало и весело, и немного грустно.
Потом Вероника вызвала такси.
Оделась, вышла на лестничную площадку, но почему-то всё никак не уходила.
— Я завтра позвоню, — сказала она уже возле лифта. — Только ты трубку возьми.
— Возьму.
Ольга Николаевна вернулась на кухню.
Старый медовик достала из холодильника и выбросила целиком, вместе с тарелкой.
Покупной оставила.
И даже съела один кусок.
Стоя возле стола, прямо из коробки.
Нормальный оказался торт.
Только сладковат немного.
После этого Ольга Николаевна решила менять не дочь.
Себя.
Она перестала ждать, кто должен позвонить первым.
Придумала простое правило: примерно раз в четыре-пять дней набирать Веронику самой.
Узнать, как здоровье.
Спросить про работу.
Если дочь занята — не задерживать.
Оказалось, так действительно спокойнее.
Вероника отвечала охотно.
Иногда сама растягивала разговор и рассказывала какую-нибудь ерунду: что в офисе сломалась система пропусков или что она наконец-то купила приличный фен вместо старого, который гудел так, будто в ванной заводили трактор.
О том юбилее больше почти не вспоминали.
Хотя один раз всё-таки вспомнили.
Ольга Николаевна как-то рассказала дочери, что раньше сорок лет вообще считалось плохой датой для шумного празднования и её собственная бабушка Люба в свой сороковой день рождения даже гостей на порог не пустила.
— Может, и правда что-то в этом есть, — ответила Вероника. — Потому что юбилей у меня вышел какой-то… кривой.
Первый снег выпал в начале декабря.
В воскресенье.
Сразу мокрый и тяжёлый, он налипал на ветви большими рыхлыми комками.
Около десяти утра позвонили в дверь.
Ольга Николаевна открыла.
На пороге стояла Вероника — в шапке, с мокрыми от снега плечами и пакетом в руке.
В пакете была литровая банка мёда.
Судя по этикетке, купленная на Центральном рынке.
— Научи меня, — сказала дочь прямо с порога. — Я вообще не понимаю, сколько там должно быть этих коржей и почему у тебя они тоненькие, а у меня наверняка получатся как подошва. Научи меня, мам.
Тесто замешивали вместе.
Вероника всё делала слишком быстро, раскатывала криво, и третий корж всё-таки успел немного подгореть по краю.
Ольга Николаевна отломила тёмный хрустящий кусочек, сдула с него муку и протянула дочери.
— На. Ты же в детстве именно эти края больше всего любила.
Вероника взяла кусочек и съела стоя.
Совсем как когда ей было шесть.
А потом, всё ещё жуя, посмотрела в окно, за которым медленно падал снег, и сказала:
— Я в марте беру три дня отпуска. Давай куда-нибудь съездим. В Карпаты или куда ты захочешь. Будешь моей соседкой по номеру.
— Подумаю, — ответила Ольга Николаевна.
Думала она секунд тридцать.
Не больше.
Но сразу сказать «да» всё равно не получилось.
Не потому, что не хотела ехать.
Просто внутри ещё оставалось что-то, что не успело окончательно отпустить.
Знать, что ты кому-то нужна, и по-настоящему чувствовать себя нужной — совсем не одно и то же.
Первое иногда приходит вместе со словами.
Второму требуется гораздо больше времени.
А иногда человек и вовсе не знает, вернётся ли это чувство полностью.
Медовик в тот день получился слегка кривоватым.
Они разрезали его сразу, даже не дождались, пока коржи как следует пропитаются кремом.
Ели ещё тёплым.
По всем правилам это было совершенно неправильно.
Но обе сказали, что получилось очень вкусно.