— Одна, — призналась Татьяна и почему-то покраснела.
— Я уже лет десять хожу без компании, — доверительно сообщила соседка. — И знаете, в чём главное преимущество? Никто не тянет домой после первого отделения.
Татьяна рассмеялась так громко, что зрители из пятого ряда обернулись.
Когда вокалистка начала исполнять романс, который когда-то напевала Татьянина мама, перебирая на кухне фасоль, у Татьяны потекли слёзы.
Она плакала тихо, но не пыталась скрываться.
Никто не толкал её локтем.
Никто не шептал раздражённо: «Ну чего ты опять?»
Соседка молча протянула бумажный платок и продолжила слушать музыку, слегка покачивая головой в такт.
Домой Татьяна решила идти пешком через мост, хотя на улице уже сгущались сумерки.
Холодный воздух со стороны реки пах опавшими листьями.
Она мысленно составляла новый список: спектакль в ноябре, выставка в художественном музее, а весной, возможно, небольшая поездка во Львов.
Впервые в жизни Татьяна планировала путешествие, во время которого не придётся ни под кого подстраиваться.
Виталий появился в конце октября, когда ударили первые заморозки.
Накануне он позвонил и предупредил, что хочет забрать зимнюю куртку с меховым воротником. В квартире его матери нашлась только лёгкая осенняя.
Татьяна как раз собиралась в театр.
Она открыла дверь в синем платье и новых серьгах, которые на той неделе купила в небольшой ювелирной лавке возле рынка.
Виталий замер на пороге, держа в руке пустую сумку.
— Ты… куда-то собралась?
— В театр. Проходи. Куртку я достала с антресоли, она лежит на пуфике.
Он вошёл, но за курткой не потянулся.
Вместо этого осмотрел прихожую.
Здесь теперь пахло иначе — не жареным луком, а чем-то лёгким и цветочным.
На вешалке вместо старого кардигана висело новое пальто оттенка кофе с молоком.
На тумбочке стояла ваза с хризантемами.
— Ты постриглась, — сказал Виталий таким тоном, словно сообщал ей важную новость.
— Постриглась.
— Тебе… — он кашлянул. — Тебе очень идёт. Правда.
— Спасибо.
Виталий переминался с ноги на ногу.
Татьяна хорошо знала этот жест.
Так он стоял перед её родителями, когда пришёл просить её руки. Так же вёл себя в банке, когда не понимал, какой документ от него требуется.
Она посмотрела на часы.
— Послушай, — наконец начал он. — Я тут подумал… У мамы холодно, батареи едва греют. Да и вообще я… Всё оказалось не таким. Я представлял себе иначе. Может, забудем обо всём? Попробуем начать сначала. Я же вижу, что ты тоже изменилась. Теперь мы могли бы жить по-другому. По-новому.
Татьяна внимательно посмотрела на него.
Без злости.
Без обиды.
Без спешки.
На знакомую куртку с растянутыми карманами.
На руки, которые на протяжении тридцати лет протягивали ей чашку, чтобы она долила чай.
Татьяна ждала, что внутри хоть что-нибудь дрогнет.
Жалость.
Раздражение.
Хотя бы старая привычка уступать.
Но внутри не произошло ничего.
Там было тихо, словно в концертном зале за мгновение до первой ноты.
— Я уже начала всё сначала, Виталий, — спокойно произнесла она. — Только без тебя.
Татьяна взяла с пуфика куртку с меховым воротником и протянула бывшему мужу.
Он принял её, но ещё некоторое время продолжал стоять, словно надеялся, что женщина рассмеётся и объявит всё шуткой.
Потом коротко кивнул и вышел.
Татьяна закрыла дверь на замок, поправила перед зеркалом серьгу и взяла сумочку.
До семи часов ей нужно было успеть в театр.
По пути она заглянула в небольшой магазин возле остановки. В витрине лежал тёплый шарф глубокого изумрудного оттенка.
Татьяна сняла его с полки, приложила к шее и внимательно посмотрела на отражение.
И только потом, уже точно зная, что купит его, перевернула ценник.