В старом доме имелась всего одна духовка — газовая и настолько изношенная, что дверцу приходилось подпирать табуреткой. Елена пекла по ночам, как когда-то в супермаркете, а днём спала по два-три часа.
Так продолжалось до марта, пока Татьяна не сказала:
— Ленка, ты себя совсем загонишь. Послушай. Возле сельсовета есть старая столовая. Она давно пустует, но там стоят две печи. Не новые, конечно. Председатель говорил, что отдаст помещение почти бесплатно, лишь бы кто-нибудь занялся. Я готова работать с тобой. И Леся, Галина её знает, тоже без работы сидит.
— Где взять деньги? Нужны оборудование и ремонт.
— Будем собирать постепенно. Необязательно платить всё сразу.
Так и сделали.
Кто-то принёс небольшую сумму из сбережений. Назар вместе со Степаном Петровичем переложили плитку и побелили стены. Лидия Филипповна от руки написала вывеску.
Печи пришлось ремонтировать дважды. Первые батоны вышли немного кривыми, однако всю партию разобрали меньше чем за час.
Пекарню назвали без лишней выдумки: «Хлеб от Елены».
Сама хозяйка долго сопротивлялась и говорила, что ей неловко видеть своё имя на вывеске.
Татьяна ответила коротко:
— Ты печёшь — значит, тебе и подписываться.
Сельский клуб снова открылся в конце августа.
Позднее никто не мог точно вспомнить, кому первому пришла в голову эта идея. Возможно, Матвею, который замучил всех вопросами о субботних кинопоказах. Может быть, Дарине, поскольку в маленькой библиотеке уже становилось тесно.
А может, всё началось со Степана Петровича. Однажды возле пекарни он произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Крыша у клуба пока крепкая. Нужно только поставить новые двери и вставить стёкла.
Двери заменили.
Окна стеклили всем селом. Стекло покупали сообща, а устанавливали мужчины, которые до этого годами здоровались друг с другом через раз.
Назар вместе с ребятами с соседней улицы сделал возле клуба качели, песочницу и деревянную горку.
Кино показывали с ноутбука на белой простыне, натянутой на стену. Первой включили старую комедию, которую Параска Яковлевна знала наизусть. Она произносила каждую реплику примерно на полсекунды раньше экранных героев.
Смеялись все.
Дети — потому что фильм действительно оказался забавным.
Взрослые — потому что рядом смеялись дети.
Елена стояла возле входа и думала, что в этом помещении не собиралось столько людей уже лет пятнадцать. А может быть, и все двадцать.
В марте, ровно через год после того страшного вторника, Елена вместе с детьми пошла на кладбище.
Утро выдалось сырым и холодным. Под ногами хлюпала размокшая глина. За оградой над полем кричали только что вернувшиеся грачи.
Злата несла небольшой букет подснежников, собранных за огородом. Назар держал сумку с ещё тёплой паляницей из пекарни.
Возле могилы они некоторое время стояли молча.
Елена поправила рушник на кресте и рукавом протёрла фотографию. С портрета Виталий улыбался так, словно только что произнёс очередную шутку и ожидал их реакции.
Затем женщина услышала шаги и обернулась.
По дорожке между могилами осторожно шла Параска Яковлевна, опираясь на трость. За ней двигался Степан Петрович с пакетом. Рядом были Лидия Филипповна, Татьяна, Галина и Леся.
За ними шли ещё несколько жителей, чьих имён год назад Елена даже не знала.
— Мы ненадолго, — сказала Параска Яковлевна, будто оправдываясь. — Просто нехорошо тебе одной здесь стоять.
— Я не одна. Со мной дети.
— Тогда тем более.
Никто не произносил торжественных речей.
Степан Петрович положил к памятнику две гвоздики. Галина достала термос с горячим чаем. Злата раздала всем по куску свежей паляницы.
Люди стояли, ели тёплый хлеб и смотрели, как над полем кружат грачи.
Елена присела возле фотографии и тихо сказала, чтобы слышал только он:
— Ты всегда смеялся, что без тебя я обязательно пропаду. А я не пропала, Виталик. Теперь нас здесь поддерживает целое село.
За её спиной Захар начал о чём-то спорить с Матвеем. Кто-то попытался их одёрнуть, но сам не удержался и рассмеялся.
Елена не стала оборачиваться.
Она сидела, положив ладонь на холодный камень, и тоже улыбалась.