— Тарасик, я ведь сорок лет ждала, когда ты меня пригласишь…
Её голос дрогнул, а потом она засмеялась. Именно тем смехом, которого Тарас так боялся. Только по щекам Ирины текли слёзы, и смеялась она вовсе не над ним.
Платье Ирина примерила тут же, в спальне, пока Тарас стоял за дверью и не знал, куда деть руки. Совсем как тогда, много лет назад, возле забора.
Через некоторое время она вышла, встала посреди кухни и слегка дёрнула подол.
— Ну? Только не смейся.
Он не смеялся. Тарас достал телефон, который внук Матвейко ещё летом помог ему настроить, и включил единственную мелодию, записанную туда Соломией. Медленный вальс наполнил кухню.
Между столом и плитой было всего несколько шагов. Тарас положил левую руку Ирины себе на плечо, правую осторожно взял в свою — так бережно, словно в ладони действительно сидел воробей. И повёл её.
Раз-два-три. Он считал про себя, а Ирина, видимо, почувствовала это, потому что тихо сказала ему в плечо:
— Ты считаешь. Я слышу.
— Считаю.
— Не надо. Я и так тебя не отпущу.
Они задели стул, Ирина едва не наступила ему на ногу, и оба рассмеялись. Пироги остывали на столе, чай в Тарасовой чашке давно стал холодным, а дождь за окном всё так же стучал по стеклу. Но никто из них этого не замечал.
В четверг Тарас пришёл в дом культуры не один. Соломия посмотрела на женщину в тёмно-синем платье, стоявшую рядом с ним под расстёгнутым пальто, потом перевела взгляд на Тараса и впервые за эти три недели улыбнулась во весь рот.
— Так вот для кого мы учились считать, Тарас Петрович.
В тот вечер Тарас больше не считал.