Какая-то часть, безусловно, действительно уходила на хозяйство. Но немало денег оседало на мамином счете или превращалось в ее новые платья и украшения.
— Ты хочешь выставить меня воровкой? — возмутилась она, когда я потребовал вернуть остаток.
— Я прошу отдать то, что осталось от моих переводов.
— Но я же их откладывала!
— Для кого?
Она промолчала.
— Для кого ты копила эти деньги, мама?
— Для себя. А разве я не заслужила?
После этого все окончательно встало на свои места.
— Возможно, заслужила. Но тогда надо было честно сказать: «Сынок, дай мне денег». Я бы не отказал.
— Я твоя мать!
— Да, мать. Но не бухгалтер моей семьи и не хозяйка нашего дома.
Возвращать каждую потраченную гривну я не требовал. Часть денег действительно ушла на общие нужды, а разобраться с остальными расходами до копейки было уже невозможно. Однако регулярные переводы я прекратил в тот же день. Сменил все пароли, к которым мама с нашего согласия имела доступ. На холодильнике появился обычный клетчатый лист бумаги, куда теперь мы с Ирой вместе записывали все расходы.
А матери я сказал:
— Тебе придется переехать.
Она посмотрела на меня так, словно я ударил ее.
— Это все из-за нее?
— Нет.
— Не смей мне врать!
— Это из-за меня.
Мама растерялась.
— Как это понимать?
— Это я совершил ошибку. Поселил тебя в нашем доме, отдал тебе деньги и фактически разрешил всем командовать. А сам даже не пытался разобраться, что происходит в моей собственной семье.
— Я вам помогала!
— Возможно, вначале так и было. Но потом ты принялась распоряжаться моей женой.
— Потому что она ленивая!
— Вчера я увидел, какая она «ленивая». Ира отмывала за тобой посуду, держа на руках больного ребенка, а ты в это время веселилась с гостями под шатром.
— У меня был всего один праздничный вечер!
— В день первого рождения моего сына.
— Я же все устроила!
— Для кого, мама? Тимка даже не сидел за вашим столом.
Она расплакалась. Раньше я сразу бросился бы ее утешать. В этот раз остался на месте.
— У тебя есть две недели, чтобы найти другое жилье. Если потребуется, я оплачу первый месяц аренды. Но вместе с нами ты больше жить не будешь.
— Это Ира настроила тебя против меня.
Я покачал головой.
— Ира полгода боялась рассказать мне правду. Человек, который мной управляет, не стал бы так себя вести.
Мама уехала через одиннадцать дней. Сначала остановилась у тети Люды, а затем сняла однокомнатную квартиру возле рынка. Почти месяц она не отвечала на мои звонки.
Родственники разделились на два лагеря. Одни возмущались: «Мать у тебя одна, разве можно так с ней поступать?» Другие признавали: «Лена все-таки зашла слишком далеко».
В какой-то момент я перестал всем что-то доказывать. Эти люди видели только один вечер. А мне предстояло жить с тем, что этот вечер открыл.
И сложнее всего было даже не наладить отношения с матерью. Гораздо труднее оказалось восстановить доверие Иры.
Потому что мне пришлось признать неприятную правду: жену подвела не только моя мать. Я тоже ее подвел. Можно бесконечно оправдываться словами «я ничего не знал». Но не знал я лишь потому, что не смотрел. Не задавал вопросов. Не слушал ответы. Мне было удобно считать, что деньги способны решить любые семейные проблемы.
Однажды вечером мы вдвоем мыли на кухне детские бутылочки. Я набрался смелости и сказал:
— Я хочу попросить у тебя прощения.
Ира поставила бутылочку на сушилку, но ничего не ответила.
— Не за маму. За самого себя.
Она взглянула на меня.
— Я оставил тебя один на один со всеми заботами и называл это «обеспечивать семью». А когда ты пыталась объяснить, что происходит что-то плохое, я еще и убеждал тебя, что ты все понимаешь неправильно.
Ее подбородок задрожал.
— В какой-то момент я действительно поверила, что неблагодарная.
— Ты никогда не была неблагодарной.
— Теперь я это знаю.
Она не сказала: «Все хорошо». Не сказала: «Я тебя прощаю». Лишь произнесла: «Теперь знаю». И я понял, что на тот момент этого было достаточно.
На следующее утро мы не проснулись образцовой и безупречной семьей. Я не уволился со стройки и не превратился в мужа, который круглые сутки проводит дома. Нам по-прежнему нужны были деньги.
Зато я отказался от субботних смен. Мы с Ирой распределили обязанности и записали их на том же листе в клетку. А еще я перестал говорить, что «помогаю жене с ребенком». Тимка был и моим сыном. Я просто начал по-настоящему быть его отцом.
Купание. Очереди в поликлинике. Ночные пробуждения. Стирка. Прогулки с коляской по разбитому тротуару. Все то, что прежде происходило словно в другой реальности, пока я находился на объекте.
На третью ночь я уснул в кресле, так и не выпустив из руки бутылочку. И только тогда окончательно понял, почему обручальное кольцо стало проворачиваться на Ирином пальце.
В ноябре, когда зарядили холодные дожди, мама попросила встретиться. Мы сидели в небольшой кофейне возле рынка. Она вертела в руках бумажный стаканчик, но так ни разу и не отпила.