Дом на Садовой и правда был замечательный. Сто десять квадратных метров, свежий ремонт, большие окна, выходящие на юг. Матвей три дня подряд объяснял бабушке, как включается котёл, как пользоваться стиральной машиной, какую кнопку нажимать на телевизионном пульте. Она внимательно слушала и кивала.
А потом он вернулся в столицу.
Первую неделю Катерина Семёновна дважды в день мыла полы.
Полы и без того были чистые.
На второй неделе она начала выходить за калитку и просто стоять возле неё. Минут по двадцать. Мимо проходили люди, некоторые здоровались кивком головы, но никто не останавливался поговорить. В районном центре так было не принято — останавливаться посреди улицы и спрашивать, уродилась ли в этом году фасоль.
Она ходила в магазин. Покупала молоко в бутылке, которое почему-то пахло картоном, и хлеб, превращавшийся уже на следующий день в резину.
Внуку звонила через день. Разговоры почти всегда были одинаковыми:
— Матвейка, ты пообедал?
— Пообедал, бабушка.
— Ну и хорошо. А то смотри у меня.
— У вас всё нормально?
— Всё нормально. Тепло. Очень тепло.
После этого она клала трубку.
А потом долго сидела на кухне, где всё было новым, удобным и каким-то чужим, и держала на коленях Марсика, который, похоже, тоже никак не мог разобраться, куда его привезли.
Ночами она плохо спала. Лежала и думала: огород, наверное, уже прихватило морозом, кума Ольга наверняка спускается за картошкой в погреб, а груша, которую когда-то посадил её покойный муж, теперь стоит совсем одна.
Матвей приехал в ноябре, накануне праздников.
И почти сразу заметил то, чего совершенно не ожидал.
Бабушка будто стала меньше. Она не похудела и вроде бы ничем не заболела — просто сделалась какой-то непривычно тихой, словно кто-то убавил в ней громкость.
Они сидели на кухне. Матвей спрашивал про давление, интересовался, всего ли ей хватает, не холодно ли спать по ночам.
Она на всё отвечала одинаково:
— Всё хорошо. Всё хорошо. Всё хорошо.
Потом медленно поставила чашку на стол и сказала:
— Матвей. Отвези меня домой.
Он не сразу понял.
— Куда?
— В деревню.
— В гости?
— Нет.
На стене тихо тикали новые часы.
Матвей смотрел на бабушку и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на обиду. И ему самому становилось неловко от этого чувства.
— Бабушка, там же крыша течёт. Печку топить надо, дрова носить. Вам восемьдесят один год.
— В феврале восемьдесят два исполнится.
— Вот именно.
— Вот именно, — согласилась она.
— Я вам целый дом купил. Хороший дом. Люди всю жизнь на такой заработать пытаются и не могут.
— Я знаю, сынок. И благодарна тебе. Только я здесь не живу. Я здесь просто нахожусь.
Матвей ничего не ответил.
— Ты пойми, — продолжила она. — Я в том дворе шестьдесят лет прожила. Я каждый камушек там знаю. Утром просыпаюсь — и знаю, что мне делать. Кур покормить, в погреб спуститься, к Ольге зайти, посмотреть, не пропала ли рассада. А здесь встаю — и мне делать нечего. Тёплый пол есть, а жизни нет. Я не от старости здесь угасаю, Матвейка. Я от безделья пропадаю.
— Так я вам кур сюда привезу.
— Куда? На газон? — она впервые за весь вечер улыбнулась. — Соседи меня вместе с этими курами съедят.
Матвей провёл ладонями по лицу.
— И что мне с вами делать?
— А ты меня послушай. Хоть один раз.
Утром они поехали в деревню.
Дорога оставалась прежней: восемь километров разбитой дождями грунтовки. Машина то и дело проваливалась колёсами в ямы. Катерина Семёновна сидела прямо, в своей старой косынке, и смотрела в окно так внимательно, словно боялась пропустить хотя бы один поворот.
— Вот здесь, — вдруг показала она рукой, — раньше лён выращивали. Всё поле было синее.
Во дворе их встретила мокрая трава.
Кума Ольга выбежала из-за забора буквально через минуту. Расцеловала подругу и сразу начала выкладывать последние новости: и как поживают куры, и что у Петровны зять вернулся с заработков, и что газ опять подорожал.
Катерина Семёновна стояла посреди двора и слушала.
И Матвей вдруг увидел то, чего ни разу не замечал в новом доме на Садовой, среди тёплых полов и дорогой мебели.
Бабушка ожила.
Просто ожила за одну минуту — на мокрой траве, под серым осенним небом.
Она подошла к старой груше. Положила ладонь на шершавый ствол.
— Вот, — произнесла она. — Стоит.
Потом повернулась к внуку.
— Матвей, я тебя только об одном прошу. Не такой дом мне был нужен. Ты эту хату отремонтируй. Мою.
— А тот дом? На Садовой?
— А тот твой. Ты на него заработал. Хочешь — продай. Хочешь — сдавай людям. Или сам приезжай туда иногда. Только меня больше отсюда не переселяй.
Матвей смотрел на неё — маленькую, в старых резиновых сапогах, которые она надела ещё в машине, потому что прекрасно знала, куда едет.
И неожиданно понял одну очень простую вещь, от которой внутри стало немного горько.
Все эти годы он приезжал не совсем к бабушке.