— О чём поговорить? О том, что ты снова выбрал их, а не нас? Или о дарственной, которую оформил, даже не подумав узнать моё мнение?
— Я не предполагал, что ты настолько остро отреагируешь…
А как, интересно, я должна была отреагировать? Обрадоваться и начать аплодировать?
— Ты рассчитывал, что я буду счастлива? Вите нужны деньги на очередной бизнес, а нам, значит, ремонт можно не заканчивать?
— Мы бы что-нибудь придумали…
— Когда-нибудь и как-нибудь? Павел, мы уже два года живём среди недоделанного ремонта, потому что постоянно спасаем твоих родственников. Теперь ты ещё и отдаёшь последний реальный шанс рассчитаться с долгами?
Он тяжело опустился на диван и склонил голову. Его уши покраснели так сильно, что стали почти свекольными.
— Я растерялся и не понимал, что делать. Мама так настойчиво просила…
— А я? Моё мнение вообще что-нибудь значит в нашей семье?
— Разумеется, значит. Просто…
— Просто твоя мать для тебя всегда стоит на первом месте. Я поняла.
Я резко поднялась и начала бросать вещи в раскрытый чемодан. Джинсы, футболки, носки, бельё — всё летело внутрь беспорядочной кучей, будто вещи перемешивались в барабане стиральной машины.
— Ты куда собираешься?
— Уеду к своей маме. Мне необходимо всё обдумать.
— Ксюш, пожалуйста, не надо…
— А чего ты хочешь? Чтобы я осталась здесь и спокойно наблюдала, как твои родственники нас обирают?
Или мне полагается радоваться каждый раз, когда твоя мамочка без предупреждения приводит к нам очередную толпу? Сначала они съедают всё в холодильнике, а затем получают ещё и квартиру, продажа которой могла решить наши проблемы?
— Никто нас не обирает…
— Правда? Тогда как это называется? Почти каждый месяц они появляются без приглашения, уничтожают все продукты, оставляют после себя грязную посуду и горы мусора. А теперь ты отдаёшь им недвижимость, способную помочь нам выбраться из долгов. Отличное решение, Паша. Просто гениальное!
— Я отозвал дарственную, — едва слышно произнёс он.
Я замерла, прижимая к груди свёрнутую футболку.
Что он сказал?
— Повтори.
— Я позвонил маме и сообщил, что изменил решение. Документ ещё не успел вступить в силу.
К глазам подступили слёзы — не облегчённые, а горячие и злые. Я медленно опустилась рядом с мужем, не понимая, хочется мне заплакать или снова на него накричать.
— Почему ты не сообщил об этом сразу?
— Испугался. Не знал, как ты отреагируешь.
— Я всё ещё ужасно злюсь. Но теперь хотя бы появилась надежда.
— Надежда на что?
— На то, что однажды ты всё-таки поймёшь: главная семья для тебя — это мы. Твоя мать и брат остаются родственниками, но они не должны управлять нашей жизнью. Это огромная разница.
Павел осторожно обнял меня. От его одежды пахло дорогой, холодным воздухом и усталостью.
— Теперь я понял. Прости.
— Тогда скажи то же самое своей маме.
— Уже сказал. Она в ярости, но со временем ей придётся принять моё решение.
Ну да, конечно. Лучше сразу поискать надёжное укрытие.
— А если она так и не примет?
— Тогда мне придётся окончательно определиться. И я выберу тебя.
Я улыбнулась, хотя по щекам всё ещё текли слёзы. Ну разве он не чудной человек?
— Ты не передумаешь?
— Нет. Ты — моя семья. Все остальные остаются родственниками.
Просто родственниками. Вот это я называю настоящим прозрением.
Мы долго сидели рядом, обнявшись и ничего не говоря. За окном постепенно темнело, в соседних домах один за другим загорались окна. Я прижималась щекой к его плечу и пыталась успокоиться.
— А что теперь делать с шашлыками? — неожиданно спросил Павел.
Ну и вопрос он выбрал для такого момента!
— Если хочешь, можешь позвать их обратно. Но только при условии, что все будут вести себя прилично.
Конечно, я сказала это неискренне. От одной мысли, что сегодня снова увижу его мать и остальных гостей, меня начинало мутить.
— Нет, благодарю. Лучше поужинаем вдвоём. Без родственников, разговоров и скандалов. Только ты и я.
Я молча кивнула.
Впервые за много месяцев мне показалось, что мы с Павлом действительно стали одной семьёй.
И теперь никто не имел права разрушать жизнь, которую мы строили вместе.