Золовка открыла дверь и встретила её холодным взглядом. Однако на кухню всё-таки пригласила. Чайник ставить не стала. Наталья и не рассчитывала на гостеприимство.
— Я пришла не ссориться, — сказала она, присаживаясь к столу. — Хочу рассказать тебе кое-что, о чём ты даже не подозреваешь.
И рассказала всё.
Про жестяную коробку, старую тетрадь, аккуратные столбики с пометкой «Саше» и обведённые рамками суммы возле имени Люды. Про то, ради чего Ганна Павловна почти четыре года откладывала каждую свободную гривну. И почему скрывала это от собственной дочери.
Люда слушала, не поднимая глаз от стола.
Когда Наталья закончила, та ещё долго молчала.
— Она мне никогда об этом не говорила, — наконец произнесла Людмила.
— А ты бы стала слушать?
За стеной тихонько шуршала наждачная бумага. Саша опять что-то мастерил.
Люда посмотрела на закрытую дверь сыновней комнаты. В глазах появились слёзы.
— Я думала, у неё деньги есть, — глухо сказала она. — Она ведь всегда помогала. Мне казалось, мама просто… экономная.
— Теперь она будет тебе отказывать, — мягко предупредила Наталья. — И поверь, ей это будет даваться невероятно тяжело. Только, пожалуйста, не заставляй её страдать ещё сильнее.
Люда ничего не пообещала.
Но и спорить не стала.
Первое настоящее испытание случилось через три недели, в начале декабря.
Ганна Павловна как раз шинковала капусту для вареников, когда зазвонил телефон.
— Мам, привет! — Люда говорила торопливо, как всегда, когда собиралась что-нибудь попросить. — Слушай, у нас тут проблема. Зимние шины совсем стёрлись, а Вадиму…
Ганна Павловна посмотрела на холодильник.
Листок, прижатый магнитом в виде подсолнуха, немного загнулся по краю, но написанные слова по-прежнему прекрасно читались.
Сердце колотилось так сильно, будто она снова оказалась у школьной доски в пятом классе.
— Нет, Людочка, — произнесла она.
В телефонной трубке воцарилась тишина.
Ганна Павловна уже открыла рот, собираясь добавить: «Хотя, может быть…», но вовремя остановилась.
— Нет, доченька, — повторила она. — Но приезжайте в воскресенье. Я приготовлю что-нибудь вкусное.
Пауза затянулась настолько, что женщина успела подумать: вот и всё. Сейчас дочь обидится, бросит трубку и опять месяцами не будет звонить…
— Я знаю, мам, — неожиданно тихо ответила Люда. — Я просто так спросила.
Помолчала и добавила:
— Приедем. Саша говорит, у тебя на балконе дверца перекосилась. Хочет посмотреть, можно ли починить.
В воскресенье за столом у Ганны Павловны собралась вся семья: Виктор с Натальей, Люда с Сашей и даже Вадим.
Пока мужчины вместе с мальчиком возились с балконной дверцей, Люда помогала матери лепить вареники. Впервые, наверное, за последние десять лет.
А когда гости уже собирались уходить, она достала из сумки сложенный вчетверо конверт и осторожно положила его на стол, под сахарницу.
— Это на Сашин вклад, мам. Пока немного. Но сколько смогу, столько и буду каждый месяц добавлять.
Ганна Павловна даже не стала открывать конверт.
Она просто крепко обняла дочь. Долго не отпускала её и во второй раз за сорок лет расплакалась.
Только теперь это были совершенно другие слёзы.
А в прихожей Ганны Павловны теперь стояли новые зимние ботинки — тёплые, на меху, с удобной мягкой подошвой.
В том месяце её пенсии впервые за несколько лет хватило до следующего десятого числа. И женщина самостоятельно купила себе обувь.
Сама ходила по рынку, выбирала, примеряла, сравнивала разные пары. И ни у кого не спрашивала разрешения.
Саша, собираясь домой, первым обратил внимание на обновку.
— Бабушка, это новые?
— Новые, Сашенька.
— Красивые, — серьёзно заметил мальчик.
А потом посмотрел на полку, где стоял его мост, склеенный из палочек от мороженого, и добавил:
— Знаешь, бабушка, если мост правильно построен, он способен выдержать гораздо большую нагрузку, чем кажется сначала. Главное, чтобы опоры были крепкими.
Ганна Павловна посмотрела на Наталью, которая в этот момент застёгивала куртку возле двери.
И улыбнулась.