— Когда отец был жив, — тихо сказал он, — мама тоже всё решала за него. И за нас. Если кто-то спорил, она начинала плакать или хваталась за сердце. Я привык молчать, потому что так скандал быстрее заканчивался.
— Для тебя заканчивался, — ответила Марьяна. — А для меня оставался.
Олег кивнул.
Будто впервые услышал не только сами слова, но и всё, что стояло за ними.
Потом встал.
— Не складывай вещи. Пожалуйста.
— Почему?
— Потому что уезжать должна не ты.
Он вышел во двор.
Марьяна не сразу пошла следом.
Осталась у окна и услышала, как муж сказал:
— Богдан, вынеси чемоданы к воротам. Я вызову вам машину.
— Ты серьёзно? — крикнула Люда.
— Абсолютно.
— Сынок! — голос Валентины Тимофеевны задрожал. — Ты мать под дождь выгоняешь?
— Мам, дождь ещё не начался. До Канева двадцать минут. Я найду вам жильё на ночь, а завтра вы либо договоритесь с арендаторами, либо снимете что-нибудь на нужный срок.
— У нас лишних денег нет! — вмешался Богдан.
— А у Марьяны, значит, есть лишние силы, продукты, комнаты и полтора месяца жизни?
Наступила тишина.
Марьяна вышла на крыльцо.
Валентина Тимофеевна смотрела на сына так, будто видела его впервые.
— Она тебя против родной семьи настроила.
— Нет, мам. Это я слишком долго прятался за Марьяниной добротой. А вы привыкли считать её доброту согласием.
— То есть теперь жена для тебя важнее матери?
Олег потёр лоб ладонью.
— Это не соревнование. Ты моя мама. Она моя жена. Но этот дом Марьяна купила ещё до нашего брака и восстановила своими руками. И даже если бы дом был общим, вы всё равно не имели права решать всё за нас.
— Купила… — горько протянула свекровь. — Всё теперь деньгами меряете.
— Нет, — сказала Марьяна. — Если бы вы позвонили и попросились на несколько дней, я сама бы застелила вам кровати. Дело не в деньгах. А в том, что вы ни на секунду не сомневались: моё «нет» ничего не значит.
Валентина Тимофеевна хотела что-то сказать, но не нашла слов.
На пыль упали первые крупные капли, оставив тёмные круги.
Олег открыл приложение на телефоне, но свободных машин поблизости не оказалось.
Тогда он позвонил соседу Петру, который иногда подвозил людей на старом микроавтобусе.
— Пётр Иванович, добрый день. Выручите? Нужно пятерых до Канева отвезти… Да, сейчас. Нет, ничего не случилось. Просто планы поменялись.
Пока ждали, Люда ходила по двору и кому-то писала сообщения.
Богдан молча переносил чемоданы к калитке.
Валентина Тимофеевна села на лавку под грушей, выпрямив спину, и смотрела прямо перед собой.
Дети держались в стороне.
Марьяна принесла им две бутылки воды и завернула в полотенце ещё тёплые пирожки с вишней.
— Это вам в дорогу.
Люда посмотрела исподлобья.
— То выгоняешь, то пирожки даёшь. Определись уже.
— На детей я не злюсь.
Даня взял свёрток.
— Спасибо, тётя Марьяна. И… простите за цветы. Мы правда не хотели.
Максим шмыгнул носом.
— Я могу их починить?
Марьяна присела перед ним.
— Сломанные стебли уже не срастутся. Но сам куст живой. В следующем году снова зацветёт.
— Точно?
— Если беречь — точно.
Мальчик серьёзно кивнул.
Микроавтобус подъехал одновременно с настоящим ливнем.
Пётр Иванович быстро открыл багажник, и Богдан начал загружать вещи.
У калитки Валентина Тимофеевна остановилась.
— Я этого не забуду, Марьяна.
Голос её звучал тихо, без привычной театральности.
И от этого было ещё больнее.
— Я тоже, — ответила Марьяна. — Но мне хотелось бы запомнить не то, что вы сегодня уехали. А то, что в следующий раз сначала спросите.
Свекровь сжала губы и села в машину.
Когда микроавтобус исчез за поворотом, дождь уже лил стеной.
Олег молча вытер мокрой тряпкой царапину, оставшуюся от чемодана на веранде, потом подошёл к Марьяне.
Она стояла возле пионов и пыталась подвязать уцелевшие стебли.
— Давай помогу.
— Принеси верёвку из сарая.
Он принёс.
Держал кусты, пока она осторожно привязывала их к деревянным колышкам.
— Прости меня, — сказал Олег.
Марьяна не поднимала головы.
— За сегодняшний день?
— За все случаи, когда я просил тебя быть мудрее. Я думал, что сохраняю мир.
— Ты сохранял тишину. Это не одно и то же.
— Теперь понимаю.
Марьяна выпрямилась.
Дождь стекал по волосам за ворот, мокрое платье липло к ногам.
Олег стоял напротив — растерянный, виноватый, совсем не похожий на человека, который ещё полчаса назад собирался примирить всех одной её уступкой.
— Я не хочу, чтобы ты поссорился с матерью из-за меня, — сказала она.
— Я поссорился не из-за тебя. Я поссорился потому, что она перешла границу, а я сначала опять сделал вид, будто никакой границы нет.
Он поднял с земли один сломанный цветок.
— Поставим в вазу?
— Поставим.
В тот вечер они ужинали на застеклённой веранде.
Снаружи шумел дождь.
В саду пахло мокрыми листьями, укропом и землёй.
Голубцы немного разварились, холодник уже не был ледяным, зато в старой синей вазе стояли три сломанных пиона.