— Ты могла просто сказать мне правду.
— А что бы это изменило?
— Я бы понимала, что дело не в работе, Карине и Богдане.
Таня раздражённо выдохнула.
— Ой, только не надо делать из меня монстра.
— Я и не делаю.
— У каждого человека должно быть своё личное пространство и своя жизнь.
Ирина посмотрела на чемодан, который так и не убрала после больницы.
— В этом я с тобой полностью согласна.
— Ну вот.
— Поэтому теперь у меня тоже будет своя жизнь.
Таня замолчала.
— Это угроза?
— Нет. Решение.
—
На день рождения Богдана Ирина всё-таки пришла. Купила ему большой набор конструктора. Не потому, что Таня просила. А потому что Богдан ни в чём не был виноват. За столом собралась вся семья. Картошка с мясом, салаты, домашние соленья, торт с клубникой. Сначала говорили о чём-то обычном.
А потом Таня улыбнулась и сказала:
— Наша Ирина теперь экономная стала. Считает, кому сколько дала.
Несколько человек рассмеялись. Ирина подняла глаза.
— Не совсем.
— Да ладно тебе, — махнула рукой Таня. — Уже месяц трагедию раздуваешь.
Мама тихо сказала:
— Ира, она же младшая. У неё двое детей.
Ирина положила вилку.
— И из-за этого у меня не может быть своих потребностей?
— Да кто такое говорит?
— В мае я всего один раз попросила Таню мне помочь.
За столом стало тихо. Таня покраснела.
— Опять начинается…
— Нет. Как раз заканчивается.
Ирина достала телефон.
— За три года я перевела вам сто семьдесят две тысячи гривен.
— Ты что?! — Таня резко выпрямилась.
— Это только банковские переводы. Без продуктов. Без детских курток. Без лагерей. Без денег на английский, которого, как оказалось, вообще не было.
— Ты сейчас будешь это при всех обсуждать?
— Да.
— Я тебя просила?
Ирина посмотрела прямо на сестру.
— Нет.
Слово прозвучало очень спокойно.
— Не просила. Именно это ты мне и сказала.
Таня сжала губы.
— Ну вот.
— И знаешь, ты была права.
Мама удивлённо подняла глаза.
— Ира…
— Я всё делала сама. Сама носила пакеты. Сама забирала Богдана. Сама давала деньги.
Голос Ирины задрожал, но она продолжила:
— Просто я думала, что это и есть семья.
Тишина стала такой плотной, что из детской было слышно, как Богдан перебирает детали конструктора.
— Я не ждала, что мне вернут деньги. Не ждала благодарности. Но где-то внутри была уверена: если однажды мне действительно станет плохо, вы придёте.
Таня отвела взгляд.
— И когда этот единственный раз наступил, я услышала: «Тебя никто не просил».
Мама нервно поправила скатерть.
— Не надо при детях.
— Я и не буду говорить при детях.
Ирина поднялась.
— Я просто больше ничего не буду покупать. Не буду переводить деньги. Не стану забирать детей по расписанию.
— Значит, вот какая ты, — сказала Таня. — Всё-таки посчитала.
Ирина кивнула.
— Посчитала.
— И тебе не стыдно?
Ирина задумалась.
— Раньше было бы стыдно. Теперь — нет.
—
В начале августа Таня позвонила в семь утра. Ирина сразу поняла: что-то случилось.
— Ира, только не клади трубку.
— Я слушаю.
— Меня отправляют на обучение во Львов. На две недели. Если откажусь, могут сократить.
— Понятно.
— Муж работает в другой области, у него смена до конца месяца. Карина едет со школой в лагерь. Мама у сестры.
Таня замолчала.
— Богдана не с кем оставить.
Ирина стояла у окна. На столе лежал конверт. В нём — путёвка на двенадцать дней в Трускавец. Врач рекомендовал реабилитацию ещё после операции.
Раньше Ирина моментально сказала бы себе: «Перенесу». «Главное — Богдан». «Я потом как-нибудь».
Но теперь впервые подумала: а почему моё «потом» всегда превращается в «никогда»?
— Возьми его, — сказала Таня. — Пожалуйста.
Это «пожалуйста» Ирина услышала едва ли не впервые за многие годы.
— Не могу.
— Почему?
— Я уезжаю в Трускавец.
— Когда?
— В тот же день.
— Перенеси.
Ирина закрыла глаза.
Вот оно.
Даже сейчас.
Не: «Ты сможешь?» Не: «Как ты себя чувствуешь?» А просто: «Перенеси».
— Нет.
— Ира, это же Богдан!
— Я знаю.
— Ты его любишь!
— Люблю.
— Тогда как ты можешь?!
Ирина опёрлась ладонью о подоконник.
— Любить человека и отказываться разрушать ради него собственные планы — не одно и то же.
— Ты мстишь ребёнку!
— Нет.
— А что это тогда?!
Ирина долго молчала.
— Я просто больше не собираюсь спасать всех от последствий их собственных решений.
— Я тебя не узнаю.
— А я, кажется, только начинаю узнавать себя.
Таня заплакала. По-настоящему. Злыми, обиженными слезами.
— Из-за тебя я могу потерять работу.
Ирина почувствовала знакомое желание мгновенно сказать: «Хорошо». «Не плачь». «Я всё решу».
Это желание жило в ней ещё с детства.
Когда Таня разбивала колено — Ирина бежала за зелёнкой. Когда получала двойку — помогала переписать. Когда не хватало денег — Ирина открывала кошелёк.
Всегда.
Но в этот раз она только сказала:
— Надеюсь, ты найдёшь выход.
И положила трубку.