Смородину я всё-таки докопала. Земля после вчерашнего дождя была тяжёлая, и к концу работы колено разболелось так сильно, что пришлось опереться на черенок лопаты и немного постоять. Но я закончила, потому что привыкла всё доводить до конца.
Потом пошла в сарай за ведром и увидела то, что вижу каждый день, но обычно не замечаю. На гвозде возле двери висели маленькие детские перчатки. Тканевые, с цветочком. Софии было семь лет, когда мы их купили. Тогда она ходила за мной по пятам и собирала жуков в пластмассовое ведёрко, ужасно гордясь своей важной работой.
Эти перчатки висят там уже двадцать семь лет. Я ни разу их не сняла.
А ещё там есть дверной косяк. Мой муж каждую весну записывал на нём карандашом дату первой посадки: «14 мая — картошка», «9 мая — морковь, дождь». Его не стало восемь лет назад, и с тех пор я продолжала писать сама. В тот вечер я стояла возле косяка с карандашом в руке и не могла вывести ни одной буквы.
Вечером я позвонила Валентине, соседке. Она держит небольшое хозяйство на краю села, иногда отдаёт мне рассаду и удобрения по своей цене и знает в округе буквально всех.
— Валя, у тебя нет на примете кого-нибудь, кто мог бы помогать мне по огороду? Перекопать, прополоть. За деньги, конечно. Спина уже не та, а София пока не сможет — у них на работе завал.
Валентина, как обычно, тут же заговорила о своих делах — рассаде, заказах, новых покупателях из соседней деревни, — но пообещала поспрашивать. Сказала, есть один парень, Богдан, который иногда подрабатывает по выходным.
В пятницу она перезвонила: Богдан приедет в субботу ровно к восьми.
— Только деньги ему сразу отдай, он сам постесняется напомнить.
Сумма оказалась примерно такой же, сколько я получаю за месяц ведения кружка рукоделия в детском саду. После выхода на пенсию я осталась там на полставки — занимаюсь со старшей группой, учу детей плести из ниток.
Богдан приехал минута в минуту. Высокий, немногословный, лет двадцати пяти. Поздоровался, спросил, с чего начинать, и уже через десять минут копал дальний край участка — спокойно, размеренно, сразу видно, к физическому труду привык.
Я вынесла ему компот. Он выпил, поблагодарил, а потом кивнул на мою старую тяпку с ручкой, перемотанной изолентой:
— У моей бабушки почти такая же. Никому не даёт. Говорит, новая землю не чувствует.
Я рассмеялась впервые за всю неделю. А ближе к полудню возле калитки зашуршал гравий, и я услышала, как заглох мотор.
Марк стоял у входа — светлые брюки, туфли, рубашка с коротким рукавом — и рассматривал мой участок так, словно оказался здесь впервые. Сразу было понятно: приехал он точно не работать.
— Татьяна Николаевна, здравствуйте.
На Богдана он взглянул всего один раз и тут же отвёл глаза.
— Здравствуй, Марк. София не говорила, что ты собираешься приехать.
— Я сам решил. Хотел поговорить.
Я ничего не ответила и просто ждала. До этого мы с ним обычно разговаривали разве что на днях рождения внуков — вежливо, о погоде, ценах и прочих безопасных вещах.
— Я хочу объяснить, почему попросил Софию пока сюда не ездить. Это не каприз и не неуважение к вам. Дело вообще не в вас и не в огороде.
— А в чём тогда?
— В ней. Вы же сами видите, какая она приходит с работы. Давление скачет, плохо спит, стала раздражительной. Я боюсь, что однажды она просто свалится, а у нас двое детей.
Он говорил искренне — это чувствовалось. И в чём-то был прав: София действительно сильно уставала, я и сама это замечала.
— Марк, я не спорю, что она устала. Но она взрослая женщина. Если считает, что помогать матери для неё важно, почему именно ты должен это запрещать?
— Я не запрещаю. Я предложил ей подумать о здоровье. Решение она приняла сама.
— А слова «твоя морковь подождёт» — это тоже предложение подумать?
Он замолчал. Богдан продолжал копать, и размеренный звук лопаты только сильнее подчёркивал возникшую тишину.
— Я немного не так выразился, — наконец сказал Марк. — Просто не понимаю, зачем тратить столько сил на огород, если всё то же самое продаётся в магазине. Это ведь уже не вопрос выживания, у нас нормальные доходы. Мне кажется, для вас огород давно стал не необходимостью, а… привычкой. И вы втягиваете в неё Софию, хотя у неё уже совсем другая жизнь.
Вот оно.
Дело оказалось не в моркови и даже не в усталости дочери. Он просто считал мой образ жизни неправильным. Устаревшим. Несовременным. Таким, каким, по его мнению, сейчас уже никто не должен жить.
Я вытерла руки о рабочую куртку и посмотрела ему прямо в глаза.
— Пойдём со мной, — сказала я и повела его к сараю.
Он пошёл следом, осторожно переступая по сырой дорожке в своих светлых туфлях, которые уже были перепачканы землёй, хотя он этого пока не замечал.
Я указала на дверной косяк.
— Читай.
Он наклонился. Там были десятки карандашных записей, некоторые почти стёрлись от времени. «14 мая — картошка». «9 мая — морковь, дождь». «22 апреля — лук, Софийка помогала».