— Правда?
— Конечно.
— Ой, папа идёт. Пока!
В трубке послышались короткие гудки.
— Илона Дмитриевна, — девушка за стойкой выглянула из-за монитора. — Вы заходите?
— Нет, милая.
Она убрала телефон в сумку и застегнула молнию.
— Наверное, в другой раз. А может быть, и вообще больше не понадобится.
Тем же вечером раздался звонок в дверь.
Не осторожный стук, как обычно у Марьяны, а именно звонок — короткий и какой-то неуверенный.
На пороге стоял Вадим.
Мокрый после дождя, без шапки, с листком бумаги в руке, который он старательно прятал под курткой.
— Тимка признался, — сказал он вместо приветствия. — Что брал мой телефон.
— Заходи скорее, ещё простудишься.
Он сел на кухне на табуретку.
Совсем как в детстве, когда возвращался из школы с двойкой.
Положил на стол лист бумаги.
Ярина нарисовала фломастерами что-то большое, круглое и жёлтое, а вокруг — несколько человечков из палочек.
— Это медовик, — объяснил Вадим. — А вокруг мы. Вот это ты. С сумкой. Она почему-то всегда рисует тебя с сумкой.
Илона Дмитриевна включила чайник, чтобы занять руки.
— Мам, я тогда испугался, — сказал сын ей в спину. — Катя уже почти месяц сама не своя. На работе сокращения, Ярина из садика постоянно какую-то простуду приносит, Катя толком не спит. Потом пришла ты, гости сидят… Я подумал, что лучше промолчу и всё само как-нибудь уляжется. Ведь раньше всегда улаживалось.
— Как у твоего отца, — ответила она.
Вадим поднял голову.
— Твой отец тоже молчал, Вадим. Когда твоя бабушка при всей семье говорила, что я тебе не пара, он резал хлеб. Точно так же, как ты тогда мясо. Медленно, аккуратно, одинаковыми кусочками.
Она поставила перед сыном чашку.
— Я с этим прожила тридцать лет. Привыкла. Но Катя не должна к такому привыкать. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
Вадим долго двигал чашку по столу из стороны в сторону.
— Понимаю.
— И ещё кое-что. Насчёт ключей Катя права. Я действительно приходила тогда, когда мне самой было удобно. На её месте я бы тоже злилась. Но такие вещи нужно говорить не за праздничным столом при родственниках.
— Она понимает. Уже неделю сама места себе не находит. Боится тебе звонить.
— Пусть не боится.
Илона Дмитриевна села напротив сына.
— И ты тоже перестань бояться. Хоть раз в жизни говори вслух то, что думаешь. Мне, Кате — кому угодно. Только не молчи.
Катя позвонила через четыре дня.
Голос звучал напряжённо, словно перед звонком она несколько раз репетировала каждую фразу.
— Илона Дмитриевна, добрый вечер. Я… Тимка заявил, что на Новый год хочет только ваш медовик. Говорит, мой на финиках вообще не считается тортом.
Небольшая пауза.
— А у меня коржи всё время рвутся. Я уже два раза пробовала. Может быть, вы бы пришли в субботу и показали? Если вам удобно, конечно.
— Удобно, Катя.
— Тогда… будем вас ждать. Вот. Я заранее позвонила.
И обе неожиданно рассмеялись.
В субботу Илона Дмитриевна стояла рядом с невесткой на той самой серой кухне, и вместе они раскатывали коржи.
У Кати они и правда рвались.
Илона Дмитриевна показала, сколько подсыпать муки и как не давить на скалку всем весом.
Ярина вертелась под ногами и тайком облизывала ложку от крема.
Вадим мыл тарелки и, кажется, впервые за долгое время никуда не торопился.
Ключи от квартиры Илона Дмитриевна обратно не взяла.
Катя протянула ей связку, но свекровь покачала головой:
— Я лучше позвоню.
А в четверг, как и раньше, Илона Дмитриевна забрала Данилка из школы, потому что у Марьяны снова была ночная смена.
Злата с порога спросила:
— А торт будет?
Торт был.
На этот раз Илона Дмитриевна испекла сразу два.
Один отвезла Тимке и Ярине.
Второй поставила у себя дома на стол рядом с двумя тарелками для соседских детей.
Техпаспорт на квартиру она вернула в ящик старого серванта.
Сверху положила Яринин рисунок.
Большой жёлтый медовик.
Вокруг него человечки-палочки.
Один из них — тот, что с сумкой, — стоит чуть в стороне от остальных.
Но если внимательно присмотреться, у всех нарисованы одинаковые улыбки.