Он поднялся, опёрся ладонями о подоконник и несколько секунд смотрел во двор, где соседские дети играли в мяч.
— Ты знаешь, сколько лет мы с матерью собирали на этот дом? Не знаешь. Потому что ты никогда этим не интересовался. Никогда не спрашивал, чего мы хотим, о чём мечтаем, как нам живётся здесь, в этих двух комнатах, которые на самом деле почти одна. Мы начали копить ещё тогда, когда ты ходил в детский сад. А потом отдали всё тебе. Репетиторам, лагерям, учёбе в Харькове. Квартире, в которой ты сейчас живёшь. И я не жалею, слышишь? Ни об одной копейке. Ты был нашим сыном, и нам хотелось, чтобы у тебя было всё необходимое.
— Пап…
— Я ещё не закончил. Сорок лет нашей с матерью свадьбы. Она весь вечер смотрела на двери и ждала тебя. А ты позвонил в десять и сказал, что на работе аврал. Внучку я вижу реже, чем одного фермера из соседнего села. Ты не приехал, когда мать лежала с давлением. Не приехал, когда я три недели не мог подняться с постели из-за пневмонии. Зато сегодня приехал. С тортом. И сначала спросил о деньгах. Потому что узнал, что они у нас есть.
Лицо Николая заметно покраснело.
— Ты несправедлив.
— Может быть. Зато я говорю честно. Ты пришёл сегодня не к отцу и матери, Николай. Ты пришёл за деньгами. И денег ты не получишь. Нужна новая машина — заработай на неё сам. Так, как зарабатывали мы. По сто долларов, по двести. Годами.
Николай резко поднялся. Ножки стула неприятно скрипнули по полу.
— Понятно, — сказал он. — Я всегда думал, что у меня есть родители. А оказалось, у меня есть папа с мамой, которым на старости лет захотелось играть в дачников. Ну играйте.
Он ушёл, даже не попрощавшись с матерью. Дверью не хлопнул, а закрыл её тихо, и почему-то именно от этого стало ещё тяжелее. Хризантемы лежали на столе рядом с тортом, от которого был отрезан всего один кусочек.
Екатерина Павловна плакала, прижав ко рту кухонное полотенце. Василий Иванович сидел напротив неё, и руки у него заметно дрожали. Он спрятал их под стол, чтобы жена этого не увидела.
В четверг у нотариуса Надежда Степановна долго искала очки, потом внимательно перечитывала каждую строчку договора, а после так же долго держала Екатерину Павловну за руку.
— Только грушу не спиливайте, — попросила она. — Ту, что возле веранды. Она очень сладкая. Её мой муж когда-то посадил.
— Не тронем, — пообещал Василий Иванович. — Я её ещё как следует подкормлю.
Переехали они в конце сентября. Ребята из соседнего села полностью перекрыли крышу, а Василий Иванович собственными руками починил мосток и заменил две просевшие доски. Екатерина Павловна повесила на веранде светлые занавески в мелкий цветочек, а на подоконник, откуда открывался вид на реку, поставила тех самых фарфоровых голубей.
В первый тёплый вечер они сидели на крыльце и пили чай с мятой, которая росла прямо возле стены дома. Солнце медленно уходило за ивы, и вода в Ворскле приобрела тёплый медный оттенок. На отмели у противоположного берега неподвижно стояла цапля.
— Вася, — тихо произнесла Екатерина Павловна. — Это я рассказала Алисе про дом. По телефону. Ещё до того, как ты позвонил Надежде Степановне. Просто похвасталась. Мне казалось, Николай порадуется за нас.
Василий Иванович только кивнул. Он и сам уже давно об этом догадался.
— Я всю жизнь находила ему оправдания, — продолжила она. — Говорила себе, что он устал, что у него много работы, что молодой, что у него семья. А в тот день смотрела на него и вдруг поняла: больше оправдывать нечем. Вырос он у нас неблагодарным. И, наверное, мы сами его таким сделали. Всегда всё давали и ничего не требовали взамен.
Она замолчала. Цапля на мелководье медленно переступила с одной ноги на другую.
— Может, ещё изменится, — сказал Василий Иванович после долгой паузы. — Люди иногда меняются, Катя. Я в сорок лет тоже был уверен, что знаю о жизни всё. Вот Ярина подрастёт и однажды покажет ему, какой он сам отец. Тогда, возможно, что-то и поймёт.
— А если не поймёт?
— Если не поймёт, дорогу сюда он всё равно знает. Калитку я запирать не стану.
Он взял жену за руку, и они продолжали сидеть молча, пока чай в чашках совсем не остыл. На подоконнике за их спинами две фарфоровые птицы смотрели в сторону реки, над которой вечер медленно гасил последние отблески света между старых ив.