Кофе в бумажном стаканчике давно остыл.
Елена поставила его на пол рядом со стулом и едва слышно произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Глупый ты мой. Господи, какой же ты у меня глупый, сыночек.
В палату её пропустили в семь часов утра.
Молоденькая медсестра с двумя косичками, сидевшая на посту, уже начала возражать:
— Женщина, посещения у нас только с десяти…
Но Елена посмотрела на неё таким взглядом, что девушка осеклась и сама открыла дверь.
Иван лежал на кровати возле окна.
Бледный, небритый, с глубокими тенями под глазами.
И совершенно не такой, каким мать привыкла его помнить.
Плечи заметно раздались вширь. Черты лица стали суровее и резче.
Поверх одеяла лежали его руки — большие, натруженные, испещрённые мелкими царапинами. Под ногтями ещё виднелись серые следы цемента, которые не удалось отмыть даже в больнице.
Он повернул голову и заметил мать в дверях.
— Мам… Ну я же просил тебя не волноваться.
— А я вовсе и не волнуюсь, — невозмутимо ответила Елена. — Просто мимо проезжала, решила заглянуть.
Иван рассмеялся, но тут же болезненно поморщился — смеяться ему пока было противопоказано.
Она подошла ближе, осторожно присела на край кровати и обхватила его ладонь обеими руками.
Ладонь была тёплой.
Жёсткой, шершавой, покрытой мозолями.
Настоящая мужская рука.
— Сашка всё-таки проболтался? — спросил Иван. — Насчёт крыши?
— Проболтался.
— Вот болтун… А я ведь сюрприз собирался устроить.
— Ванечка, — Елена крепче сжала его пальцы. — Мне ведь не крыша была нужна.
— А что тогда?
Она некоторое время молчала.
В коридоре звякнула металлическая тележка, кто-то громко спросил о результатах анализов.
— Мне хотелось, чтобы ты не звонил раз в месяц с вопросами о моём здоровье, словно участковый врач. Чтобы просто приезжал. Без всякого повода. Посидел со мной на кухне, выпил чаю. А я бы тебе рубашки постирала, хотя знаю, что ты и сам прекрасно справляешься.
Иван отвёл взгляд к окну.
За крышами соседних больничных корпусов расстилалось хмурое, по-осеннему холодное сентябрьское небо.
— Я не хотел возвращаться к тебе беспомощным мальчишкой, мам. Таким, которому ты складываешь в сумку котлеты и тайком суёшь деньги на дорогу. Ты же тогда сказала, что без тебя я пропаду. Я семь лет пытался доказать тебе обратное.
— Помню я свои слова. — Елена продолжала смотреть на его натруженные руки. — Глупость сказала, страшную глупость. Просто боялась отпускать тебя. Думала, напугаю — и ты останешься. А ты все эти семь лет старался мне что-то доказать.
— Ну и как? Получилось?
Она медленно провела пальцем по его ладони, осторожно касаясь мозолей.
— Получилось, сынок. И уже очень давно. Больше ничего доказывать не нужно. Теперь просто приезжай ко мне.
Иван ничего не ответил.
Лишь отвернулся лицом к стене.
Елена заметила, как предательски задрожал его подбородок — совсем как в семь лет, когда он разбивал коленку и изо всех сил старался не расплакаться перед дворовыми мальчишками.
Она не стала тревожить его.
Тихонько раскрыла сумку, достала стеклянную банку и поставила на прикроватную тумбочку.
— Малиновое? — глухо спросил Иван, так и не повернув головы.
— А какое же ещё?
В начале ноября Иван приехал к матери на несколько недель.
Врачи настоятельно рекомендовали отдых и восстановление, и впервые за семь лет он даже не попытался спорить.
А в первую же субботу возле калитки остановился микроавтобус.
Из него выбрались Саша и ещё двое крепких ребят, а следом они начали выгружать ту самую вишнёвую металлочерепицу.
Крышу над верандой полностью перекрыли за два дня.
Иван сидел внизу на табуретке, укутанный в старый материнский плед, и руководил работой с таким усердием, что Саша дважды пригрозил сбросить ему на голову рулетку.
В воскресенье установили новый котёл.
Кран в ванной наконец перестал свистеть, и в первую ночь Елена даже проснулась от непривычной тишины.
В понедельник утром ребята отправились обратно.
Микроавтобус уехал с багажником, набитым банками домашних заготовок, и большим пакетом пирожков, приготовленных в дорогу.
На прощание Саша обнял Елену и негромко попросил:
— Вы его подольше у себя подержите. Здесь он хотя бы высыпается по-человечески.
В тот же вечер ударили первые заморозки.
Новый котёл работал ровно и надёжно, а комнаты наполнялись приятным запахом сушёных яблок и домашнего тепла.
Елена мыла на кухне посуду и сквозь стену слышала, как Иван разговаривает с кем-то по телефону:
— Да нет, я до конца месяца у матери останусь. Да куда мне торопиться? Слушай, давай завтра созвонимся, меня тут чай пить зовут.
Хотя она ещё даже не успела его позвать.
Старое ведро с веранды Елена отнесла в сарай и поставила вверх дном.
Теперь оно больше не требовалось ей.
Ни для того, чтобы собирать воду, капающую с потолка.
Ни для того, чтобы отсчитывать долгие часы ожидания от одного сыновнего звонка до следующего.