С тремя огромными сумками.
Отец привёз шуруповёрт и за один день собрал стол из сосновых досок, прикрутил книжные полки и заодно показал Максиму, как правильно крепить карниз.
Мама привезла белые кружевные занавески, пирожки с капустой и новую куклу.
Дарина назвала её Аннушкой Второй.
Мама расправила занавеску и отошла на несколько шагов.
— Ну вот. Теперь дом. Маленький, зато никто не говорит, где тебе разрешено стоять.
Однажды вечером Дарина случайно опрокинула чашку компота на светлый деревянный стол.
Красная лужа быстро поползла к краю.
Девочка сразу замерла.
Втянула голову в плечи.
Посмотрела на мать испуганными глазами.
— Мам… а здесь можно разлить?
Елена взяла тряпку, спокойно вытерла стол и поцеловала дочь в макушку.
— Можно, зайка. За столом для того и сидят, чтобы жить. Разлила — вытрем.
Дарина выдохнула.
А через неделю впервые запела в ванной во весь голос.
Елена стояла в коридоре, прислонившись к стене, и слушала.
Максиму привыкнуть к новой жизни было сложнее.
Чувство вины не исчезает за один день.
Он часто сидел на балконе с телефоном в руке.
На экране загоралось имя:
«Мама».
Потом гасло.
— Не отвечает? — однажды спросила Елена, садясь рядом.
— Сбрасывает. Уже шестой раз.
— Позвони седьмой.
— Зачем?
Елена посмотрела на него.
— Потому что дверь должна оставаться открытой хотя бы с одной стороны. Если когда-нибудь она решит сделать шаг, пусть знает, куда идти.
Максим снова набрал номер.
Долгие гудки.
Никто не ответил.
Он положил телефон экраном вниз.
— Ничего, — сказал он и взял жену за руку. — Главное, что мы своё решение приняли.
А в трёхкомнатной квартире на Замостье стало идеально чисто.
Так, как Валентина Григорьевна всегда мечтала.
Полотенца сложены втрое.
Чашки стоят ручками вправо.
На ковре ни одной игрушки.
И ни одного лишнего звука.
Анатолий Иванович смотрел новости почти без звука.
Одни субтитры.
— Максим опять звонил, — сказал он как-то вечером, не оборачиваясь. — Ты бы ответила.
— Пусть знает, как мать обижать, — сухо сказала Валентина Григорьевна. — Прибегут ещё, когда деньги закончатся.
— Не прибегут, Валя.
Она посмотрела на мужа.
— Почему это?
— Я вчера у них был. Мёд отвёз.
Он немного помолчал.
— Тесно у них. Но тепло. Малая в ванной песни поёт. Максим смеётся. Я его таким, наверное, со школы не слышал.
Валентина Григорьевна хотела что-то сказать.
Не смогла.
Поднялась и пошла в комнату, где раньше спала Дарина.
На подоконнике сидела Аннушка в жёлтой вязаной шапочке.
Анатолий Иванович привёз её с дачи.
Ничего не объяснил.
Просто посадил там.
Валентина Григорьевна взяла куклу в руки.
И вдруг заметила, что из кармашка платья торчит сложенный листок.
Развернула.
Детский рисунок фломастерами.
Маленький дом.
Рядом три человечка.
И ещё одна фигурка немного в стороне.
С серыми волосами, собранными в пучок.
Над ней кривыми детскими буквами было написано:
«БАБУШКА ВАЛЯ. ПРИЕЗЖАЙ».
Она села на край дивана.
Паркет возле двери тихо скрипнул.
Хотя по комнате никто не проходил.
Просто старый дом оседал.
В коридоре на тумбочке загорелся экран телефона.
«Максим».
Валентина Григорьевна вышла из комнаты, всё ещё прижимая к себе куклу.
Долго смотрела на звонящий телефон.
Потом медленно протянула палец к зелёной кнопке.
Остановилась буквально в сантиметре.
Экран погас.
Она ещё немного постояла в той тишине, которой так долго добивалась.
И впервые почувствовала, насколько эта тишина оказалась пустой.
Потом положила детский рисунок на тумбочку рядом с телефоном.
Так, чтобы видеть его каждый раз, когда экран снова загорится.
А в маленькой квартире на Вишенке трое сидели за сосновым столом и пили чай с мятой, которую передала бабушка Лида.
Дарина рассказывала папе, что Аннушка Вторая тоже умеет петь.
И никто в этом доме больше не ходил на цыпочках.