Маргарита Викторовна открыла дверь не сразу. В квартире на полную громкость работал телевизор — какое-то ток-шоу, где все участники старались перекричать друг друга.
— Зачем приехала?
— Мазь привезла.
Свекровь взяла коробочку, повертела её в руках и пробормотала что-то похожее на «спасибо». Таня заглянула на кухню — и остановилась.
На столе стояли две тарелки. Обе чистые, обе накрыты вышитым полотенцем. Рядом лежали две вилки. И стояли два стакана.
— Вы кого-то ждёте?
— Никого я не жду.
— А зачем две тарелки?
Маргарита Викторовна долго молчала. Потом аккуратно поправила полотенце — ровно, старательно, словно приводила в порядок что-то очень важное.
— Двадцать шесть лет накрывала на двоих. Не могу привыкнуть по-другому. Поставлю одну тарелку — и кухня сразу пустая.
Таня стояла в дверях и не знала, куда деть руки.
— Ты только не думай, что я жалуюсь, — поспешно сказала свекровь. — Я нормально живу. Телевизор включаю, чтобы хотя бы голоса в квартире были.
По дороге домой Таня набрала маму. Та жила в деревне под Лубнами, и Таня обычно звонила ей по воскресеньям, если находилось время. Они проговорили сорок минут, и почти половину разговора Таня просто слушала историю про соседскую козу.
— — —
Через месяц Ивану исполнилось сорок шесть.
Маргарита Викторовна пришла к ним впервые после той истории. Позвонила в дверь — ключей у неё больше не было. В руках держала торт в картонной коробке.
— Купила.
— Спасибо. Проходите.
За столом сначала разговаривали о погоде и ценах на коммунальные услуги. Потом Таня принесла суп. Самый обычный грибной. Маргарита Викторовна посмотрела на тарелку.
— Сама варила?
Иван едва не подавился водой. Свекровь тут же покраснела, поняв, как прозвучал вопрос.
— Я не это имела в виду. Пахнет вкусно.
Она попробовала ложку. Несколько секунд молчала.
— Очень вкусный.
— Знаю, — спокойно ответила Таня.
Иван спрятал улыбку за стаканом. Позже, когда он вышел выбрасывать мусор, женщины остались в прихожей вдвоём. Маргарита Викторовна долго поправляла платок.
— Я тогда глупость сделала.
Таня молча ждала.
— Мне просто очень одиноко, Таня.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. Тебе сорок два. Ты возвращаешься домой — а здесь кто-то есть. — Свекровь подняла глаза. — Когда я осталась одна, Иван был единственным близким человеком, который у меня был. А потом я стала замечать, что он всё реже звонит. И мне казалось, что это ты его у меня забрала.
— Маргарита Викторовна, ему сорок шесть. Его невозможно у кого-то забрать.
— Теперь понимаю.
— Он ваш сын и всегда им останется. Но он ещё и мой муж. А я вам не соперница.
Свекровь молча смотрела в пол. Было видно, как трудно ей произнести следующее слово.
— Прости.
Таня не стала бросаться её обнимать. Просто сказала:
— Хорошо. Я принимаю извинения. Но ключей у вас больше не будет.
— Я уже поняла.
— И каждый день готовить для вас я тоже не буду.
— Сама справлюсь.
Маргарита Викторовна взялась за дверную ручку. Потом вдруг обернулась.
— Кстати. Гуляш у меня всё равно лучше.
Таня замерла. Несколько секунд они смотрели друг на друга — и первой не выдержала свекровь, улыбнувшись.
— А вот это вполне возможно, — рассмеялась Таня.
— — —
Прошло полгода.
Маргарита Викторовна научилась звонить заранее, прежде чем приехать. Иван по-прежнему навещал мать два раза в неделю и, что самое удивительное, их отношения действительно стали лучше. Потому что теперь он ехал к ней не из-за обид, чувства вины или испорченного супа. А потому что сам хотел её увидеть.
Иногда Таня ездила вместе с ним. И однажды заметила, что на кухонном столе стоит всего одна тарелка. Обычная, одна.
А весной свекровь передала им целую кастрюлю борща. Иван налил себе тарелку, попробовал и нахмурился.
Таня сразу напряглась.
— Что такое?
Он серьёзно посмотрел ей прямо в глаза.
— Горчит.
Таня медленно положила ложку. Иван не выдержал и расхохотался.
— Шучу! Вкусный! Честное слово!
— Ещё раз так пошутишь — до самой пенсии будешь себе готовить сам.
— Всё-всё. Лучший борщ в мире.
— Его твоя мама варила.
Иван на секунду замолчал.
— Тогда второй лучший.
Таня засмеялась и вдруг подумала, какой странной всё-таки получилась эта история. Началась она с тарелки испорченного супа, а закончилась тем, что каждый наконец занял своё место. Мать осталась матерью, жена — женой, а взрослый сын перестал быть призом, за который две женщины будто бы обязаны бороться.
И самое страшное во всей этой истории было даже не то, что кто-то тайком сыпал приправу в чужую еду. Гораздо страшнее было то, что за этим стояла обычная пустая кухня, где двадцать шесть лет подряд накрывали на двоих. Только одиночество невозможно вылечить тем, что делаешь больно другому человеку. От этого пустота появляется уже не в одной кухне, а сразу в нескольких.