— Тамара Фёдоровна. Сорок лет работала возле плиты.
— Значит, мы с вами почти коллеги, — серьёзно сказал Николай Лукьянович. — Я людей возил, вы людей кормили. Без нас они далеко бы не уехали.
Они ещё несколько минут разговаривали через проход.
Потом Николай взял стакан морса и спросил:
— Можно я пересяду к вам? Кричать через весь зал неудобно. Да и молчать уже не хочется.
Тамара немного подумала и кивнула на свободный стул.
Оказалось, что в 1980-е Николай Лукьянович водил поезда через её районный центр.
— У вас тогда на вокзале буфет был, — вспомнил он. — Рядом с кассами. Там продавали пирожки с капустой. Мы с помощником иногда специально задерживали поезд на пару минут, чтобы успеть их купить.
Он задумался.
— Тесто тонкое, начинки много, сверху тмин. Такой запах стоял, что забыть невозможно.
Тамара положила вилку.
— С тмином, — повторила она.
— Неужели вы помните?
— Их пекла моя мать. А потом семь лет я сама готовила их в том буфете. Каждое утро приходила к пяти.
Николай Лукьянович долго смотрел на неё, а потом покачал головой.
— Сорок лет прошло, а я всё ещё помню эти пирожки. А вы говорите, что не умеете, когда готовят для вас.
Он улыбнулся.
— Вы меня ещё тогда накормили. Просто я не знал, кого благодарить.
Тамаре принесли утиную грудку с запечённой грушей.
Соус был густым и тёмным. Она сразу почувствовала в нём вишню и мёд, но третий ингредиент никак не могла определить.
Женщина жевала медленно, прикрыв глаза.
Николай Лукьянович наблюдал за ней с таким вниманием, будто смотрел спектакль.
— Ну что? — не выдержал он.
— Не мешайте. Пока не угадаю, ничего не скажу.
Николаю подали стейк. Он попросил хорошо прожарить его и не добавлять никаких «выдумок».
Но повар всё равно положил сверху зелёную пену.
Николай осторожно снял её ножом и отложил на край тарелки.
— Розмарин, — наконец сказала Тамара.
Официант, проходивший мимо, остановился и удивлённо кивнул.
Разговор постепенно перешёл на всё подряд.
Тамара рассказывала, как в школьной столовой дети меняются компотом и спорят из-за самых румяных котлет.
Николай вспоминал железную дорогу и говорил, что в тумане каждый сигнал кажется ближе, чем находится на самом деле.
Он рассказал, что шесть лет назад умерла его жена. С тех пор он чаще всего ужинает стоя, возле открытого холодильника.
Дочь с внуками жила за границей и звонила по воскресеньям.
Сын работал посменно, и в этот день как раз был на работе.
— А у меня сегодня день рождения, — признался Николай Лукьянович. — Шестьдесят шесть лет. С утра сидел перед телевизором с магазинным тортом и думал: неужели теперь все дни рождения будут такими?
Он немного смутился.
— Потом побрился, надел эту рубашку и сел в первый поезд.
— Вот как, — тихо сказала Тамара. — А у меня тоже сегодня день рождения.
— Тоже что?
— Шестьдесят три исполнилось.
Они замолчали.
Затем Николай поднял стакан морса, Тамара — свой.
Они осторожно чокнулись, словно боялись разбить этот хрупкий момент.
Когда Тамара вернулась из дамской комнаты, на столе стоял десерт.
Вишнёвый штрудель с шариком ванильного мороженого. В центре была воткнута тонкая свеча, а рядом лежали две ложки.
Тамара остановилась возле стула.
— Не сердитесь, — быстро сказал Николай. — Я подумал, что за праздничным столом не должно быть десерта на одного.
Он улыбнулся.
— Я уже шесть лет не ел сладкого. Не хочется, когда не с кем разделить. Но сегодня, кажется, такой человек нашёлся.
— Но я заказывала столик на одного, — сказала Тамара и почувствовала, как краснеет.
— А десерт всё равно принесли на двоих, — ответил Николай. — Наверное, на кухне знают лучше.
Они вместе задули свечу.
А потом Николай проводил Тамару до вокзала.
Он держал над ней зонт так, что сам промок наполовину.
На перроне Тамара достала билет, перевернула его и написала на обратной стороне свой номер телефона.
— Сорок лет езжу по вокзалам, — сказал Николай, осторожно убирая билет во внутренний карман. — Но такого билета у меня ещё не было.
Он позвонил уже на следующий вечер — ровно в девять часов.
Потом звонил каждый вечер в одно и то же время, так точно, словно сверял часы с расписанием поездов.
Николай спрашивал, сколько воды нужно наливать в гречку, потому что у него она каждый раз получалась либо сырой, либо разваренной.
Тамара диктовала, он записывал, а на следующий вечер докладывал:
— Пригорела. Но уже не так сильно, как вчера.
Он мог полчаса рассказывать о семафорах и стрелках.
Она — объяснять, как правильно тушить капусту.
И оба слушали друг друга так внимательно, будто ничего важнее в мире не существовало.
В середине ноября, когда по утрам на лужах уже появлялся тонкий лёд, Тамара стояла на перроне своего районного вокзала.
На ней был тот самый синий костюм.
В кармане зазвонил телефон.
— Мам, ты где? — спросила Ирина. — У тебя там так шумно.
— На вокзале, дочка.
— Ты опять в тот ресторан собираешься? — В голосе Ирины прозвучало что-то похожее на зависть.
— Нет, Иришка. В этот раз ресторан сам ко мне едет.
Тамара улыбнулась.
— Поездом в семь сорок. И зовут его Николай.
В трубке стало тихо.
— Мама… Какой ещё Николай?
— Приезжай в воскресенье. Познакомлю. Борща на всех хватит.
Поезд подошёл к платформе и протяжно вздохнул тормозами.
Николай Лукьянович вышел одним из первых, хотя его вагон был далеко не первым. Видимо, он ещё от предыдущей станции стоял в тамбуре.
В руках мужчина держал коробку, перевязанную лентой.
— Штрудель, — сказал он вместо приветствия. — Из того самого ресторана. Еле уговорил их упаковать.
Тамара улыбнулась.
— А сам есть не будешь?
— Ты же знаешь. Один не хочу.
Она взяла его под руку.
Дома на столе уже стояли две тарелки и рядом лежали две ложки.
Тамара поставила их ещё утром.
А потом весь день ходила мимо накрытого стола и улыбалась, как девушка, которой впервые назначили свидание.
В тот вечер десерт снова оказался на двоих.