Теперь разговоры заканчивались через две минуты.
В следующую субботу Ирина снова приехала с пакетами.
В квартире стояла тишина. Только телевизор в комнате что-то говорил сам себе.
Мама сидела в выцветшем домашнем халате.
На столе стояла банка растворимого кофе.
— Мам, ты в парк ходишь? — спросила Ирина.
— Да нет. Холодно.
Хотя ещё месяц назад холод ей совершенно не мешал.
Спускаясь вниз, Ирина встретила Петра Лукьяновича возле почтовых ящиков.
Он словно кого-то ждал.
В руках держал полулитровую банку мёда, завёрнутую в газету.
— Ирина, простите, что задерживаю, — произнёс сосед, смущённо переминаясь с ноги на ногу. — Передайте, пожалуйста, вашей маме.
Он протянул банку.
— Это брат с пасеки привёз. Гречишный. Галина Фёдоровна как-то рассказывала, что в детстве только такой мёд и ела. Сам я не понесу. Она попросила больше не приходить, вот я и не прихожу.
Ирина взяла банку.
Та была тяжёлой и ещё хранила тепло его рук.
— Пётр Лукьянович, я…
— Вы только ничего плохого не подумайте, — мягко перебил он. — Я понимаю, вы за маму переживаете. Так и должно быть. Мне от неё ничего не нужно. Просто вдвоём как-то легче.
Он немного помолчал.
— Я свою Анну тоже помню. Каждый день. А с вашей мамой мы разговаривали о них обоих. Она о вашем отце столько рассказывает, что мне иногда кажется, будто я и сам с ним знаком был.
Пётр Лукьянович кивнул и направился к выходу.
Немного сутулый, в своей неизменной кепке.
Ирина долго смотрела ему вслед.
Мама взяла банку мёда, повертела в руках и ничего не сказала.
Только осторожно поставила её на полку.
На самое видное место.
Ирина присела на табуретку и машинально посмотрела на кухонные часы.
Папины часы.
Круглые, с белым циферблатом.
Они всегда отставали ровно на пять минут.
Отец много раз обещал их починить, но потом махнул рукой:
— Пусть у нас будет своё время.
Ирина выросла с этими пятью минутами и давно перестала обращать на них внимание.
Но сейчас стрелки показывали ровно столько же, сколько телефон в её руке.
— Мам, а часы?
— Пётр Лукьянович починил. Ещё осенью.
Ирина долго смотрела на циферблат.
Осенью.
Значит, всё это продолжалось уже несколько месяцев.
Она приезжала каждую субботу.
Привозила кефир, творог и мандарины.
Сидела час, спрашивала, как дела, и уезжала.
И за все эти месяцы ни разу не заметила ни починенных часов, ни маминой улыбки, ни того, что мама снова начала гулять в парке.
А сосед заметил.
Заметил всё.
Даже то, что Галина Фёдоровна любит гречишный мёд.
Вечером Ирина рассказала обо всём мужу.
Олег молча выслушал, затем отложил вилку.
— Ира, а чего ты хотела? Чтобы твоя мама до конца жизни сидела перед телевизором и ждала субботы, когда ты ей кефир привезёшь?
Ирина хотела обидеться.
Очень хотела.
Но не смогла.
Потому что вдруг поняла: именно этого она и хотела.
Чтобы мама оставалась прежней.
Чтобы в той квартире всё всегда стояло на своих местах.
Отцовское пальто — на крючке.
Часы — с отставанием на пять минут.
Турка — в дальнем шкафу.
Словно в музее, куда можно приходить каждую субботу и убеждаться, что ничего не изменилось.
Только мама в этом музее была живым человеком.
И ей было шестьдесят пять.
А вовсе не сто.
В следующую субботу Ирина впервые за двадцать лет позвонила матери перед приездом.
— Ира? — испуганно ответила мама. — Что-то случилось?
— Нет, мам. Просто хотела спросить, можно ли к тебе прийти.
На другом конце провода повисла пауза.
— Можно. Конечно, можно.
Ирина привезла «Киевский» торт.
Сама поставила чайник, нарезала торт и долго не могла подобрать нужные слова.
Мама сидела напротив, сложив руки на коленях, и терпеливо ждала.
Наконец Ирина заговорила:
— Мам, прости меня.
Галина Фёдоровна подняла глаза.
— Я тогда столько всего тебе наговорила… Мне до сих пор стыдно. Я думала, что защищаю тебя. А на самом деле мне просто было страшно.
Ирина сделала паузу.
— Страшно от того, что у тебя появилась какая-то своя жизнь, о которой я ничего не знаю. Что ты можешь быть счастливой и без меня.
Мама отвернулась к окну.
Ирина заметила, как она быстро коснулась пальцем уголка глаза.
— Ты имеешь право на собственную жизнь, мам. И если тебе хорошо пить кофе с Петром Лукьяновичем, значит, пейте. Пригласи его. Хоть сегодня.
— А папа? — тихо спросила мама. — Пальто я не сниму, Ира. Пусть висит. Пётр знает. Он сам однажды сказал, что пальто красивое, добротное.
— Пусть висит, мам.
Ирина кивнула.
— И ещё кое-что. Теперь я всегда буду звонить, прежде чем прийти.
Мама рассмеялась.
Тем самым звонким смехом, с забавным всхлипом в конце.
— А ключи хоть не отдашь?
— Ключи оставлю. На всякий случай. Но звонить буду обязательно.
Когда Ирина обувалась в прихожей, мама уже доставала из дальнего шкафа турку.
Потом взяла телефон.
И из кухни донёсся её голос:
— Пётр Лукьянович, это Галина. У меня тут торт остался… «Киевский»… Да какая же это неудобность! Заходите!
Ирина тихонько прикрыла за собой дверь.
Но на этот раз не потому, что пыталась сбежать.
Она просто наконец поняла, что мама имеет право быть счастливой.
Даже если в прихожей по-прежнему висит папино пальто.
Даже если память о нём никуда не исчезла.
И даже если старые часы теперь показывают точное время.
Ведь жизнь не обязана останавливаться вместе с человеком, которого мы потеряли. А любовь к прошлому не должна отнимать у нас право на счастье в настоящем.