— Я медицинский колледж закончила.
— Правда?
— В Житомире. На фельдшера.
Ольга Николаевна просияла.
— Молодец!
Дарина немного помолчала.
— А теперь к вам возвращаюсь.
— В Липники?
— Здесь снова медицинский пункт открывают.
— И ты сюда попросилась?
— Сама.
Ольга Николаевна всплеснула руками.
— Да здесь одни старики остались!
Дарина улыбнулась.
— Вот именно поэтому я и попросилась.
Она поставила сумку на прилавок.
Достала небольшой свёрток.
— Это вам.
Ольга Николаевна развернула бумагу.
Внутри лежали варежки.
Серые.
Шерстяные.
С ромбиками.
Почти такие же, как те самые.
Ольга Николаевна долго смотрела на них.
— Ты сама?
— Бабушка научила вязать.
Дарина засмеялась.
— Три раза распускала. Ромбики всё никак нормально не получались.
Ольга Николаевна провела пальцами по шерсти.
— А старые?
— Храню.
— До сих пор?
— Конечно.
— Носишь?
— Только на Рождество.
Ольга Николаевна отвернулась.
Не хотела снова плакать.
Дарина продолжила:
— И ещё я давно хотела сказать.
— Что?
— Я знала, что никакие это не остатки.
— Какие остатки?
— Те продукты.
Ольга Николаевна попыталась сделать удивлённое лицо.
Дарина рассмеялась.
— Хлеб всегда был свежим и мягким. А на молоке срок годности стоял ещё на неделю вперёд.
— Вот ведь…
— Я тогда уже читать умела, тётя Оля.
Обе засмеялись.
Через несколько секунд Дарина стала серьёзной.
— Я всё равно хочу вернуть.
— Что?
— Всё.
— Какое всё?
— За хлеб. За продукты. За лекарства. За бабушку.
Ольга Николаевна молчала.
— Скажите, сколько я вам должна.
Она ничего не ответила.
Развернулась.
Ушла в подсобку.
Там долго что-то искала.
Шуршала коробками.
Потом вернулась со старой потрёпанной тетрадью в клетку.
Положила её на прилавок.
Открыла нужную страницу.
Дарина наклонилась.
На пожелтевшем листе было написано:
«Хлеб —»
А ниже стояли двадцать три карандашные чёрточки.
Выцветшие.
Но всё ещё заметные.
Дарина долго смотрела на них.
Ничего не говорила.
Ольга Николаевна взяла карандаш, который по старой привычке носила за ухом.
И большим размашистым почерком написала поперёк всей страницы:
«ОПЛАЧЕНО».
Дарина подняла глаза.
— Но я же ничего вам не вернула.
Ольга Николаевна кивнула на окно.
За стеклом медленно падал первый снег.
Вдали горели жёлтые окна старых деревенских домов.
— Вернёшь.
— Кому?
— Им.
Она снова кивнула в сторону улицы.
— Бабе Нине. Деду Степану. Всем, кто здесь остался. И тем, кто ещё будет нуждаться.
Дарина смотрела на неё.
В магазине было тепло.
Пахло свежим хлебом.
И молоком.
За окном крупные снежинки медленно ложились на землю.
Вечером Ольга Николаевна закрыла магазин.
Погасила свет.
Проверила дверь.
И по привычке вышла через чёрный ход во двор.
На старой лавке что-то стояло.
Сумка.
Прижатая всё тем же кирпичом.
Ольга Николаевна подошла ближе.
Заглянула внутрь.
Пакет молока.
Свежая ржаная буханка.
Немного крупы.
И записка.
Почерк был взрослый.
Уверенный.
Но Ольга Николаевна узнала его сразу.
Она развернула листок.
Там было всего четыре слова:
«Теперь моя очередь.
Д.»
Ольга Николаевна перечитала.
Потом улыбнулась.
За магазином тихо падал снег.
Вокруг было почти совсем темно.
Но в нескольких домах ещё горели окна.
И пока они горели, Ольга Николаевна точно знала:
хлеб в Липниках по-прежнему будут считать не по буханкам.
А по людям.