— Я этого документа не подписывала. И вообще вижу его впервые.
Нотариус резко побледнела и потянулась к телефону.
— Оля, мы ведь хотели как лучше… — Вика уже стояла в дверях, и румянец постепенно исчезал с её лица. — Для вас же старались…
— Хватит, Вика, — Ольга поднялась. — Теперь слушай внимательно. Сегодня же вы уезжаете из моей квартиры. Или прямо сейчас я вместе с нотариусом пишу заявление в полицию по поводу этой бумаги.
Вадим первым направился к выходу.
Вика ещё пыталась что-то сказать.
Но посмотрела на нотариуса, которая уже набирала номер, и быстро вышла следом.
Когда Ольга вернулась домой, красной шляпы в прихожей уже не было.
Исчез и огромный чемодан.
На кухонном столе осталась половина недоеденного «Киевского», а на холодильнике лежал ключ, который Степан успел дать Вике.
Сам Степан сидел на табурете возле окна.
Сгорбленный, в старой домашней рубашке, он казался намного меньше обычного.
— Оля… Прости меня. Я дурак.
Она долго ничего не отвечала.
Потом подошла и положила ладонь ему на плечо.
— Дурак. Но мой. Главное, что мы остались дома. Остальное как-нибудь исправим.
Через некоторое время Ольга договорилась с молодой семьёй с первого этажа.
Три раза в неделю она забирала их сына из детского сада и оставалась с ним до вечера.
Мальчик называл её бабушкой Олей и учил играть в шашки.
А Степану она однажды сказала за ужином спокойно и твёрдо:
— Больше никаких выгодных сделок. Никаких займов за моей спиной. Живём на те деньги, которые у нас есть.
— Обещаю, — ответил он.
И впервые за долгое время не отвёл взгляд.
Раисе Ивановне Ольга вернула долг вместе с банкой домашнего лечо.
Они сидели у соседки на кухне и пили чай с мятой.
— Права ты была, — сказала Ольга. — Родственники — ещё не всегда свои люди. Надо смотреть не на то, сколько объятий они привезли, а на то, какого размера у них чемоданы.
За окном постепенно загорались вечерние огни Полтавы.
Жизнь продолжалась.
Стала она немного тише.
Скромнее.
Но зато теперь — честнее.