«Уважаемые жильцы! Подъезд является путём эвакуации, а не читальным залом. Прошу убрать мебель до 1 ноября».
Дарина сняла записку.
На следующий день появилась точно такая же, с тем же текстом, но теперь её крепко приклеили скотчем.
Разговор произошёл прямо на лестнице, и я случайно оказалась рядом.
— Ольга Васильевна, я ведь всех спрашивала, — сказала Дарина. — Никто не возражает.
— Никто не возражает, потому что никому здесь не приходится убирать. А я убираю. Сорок лет убираю там, где остальные «не возражают».
— Я сама всё вытираю. Каждое воскресенье.
— Вы вытираете полку. А пыль всё равно летит на лестницу. Мне из-за неё тяжело дышать, я, по-вашему, это придумала?
— Я могу переставить этажерку ниже, под окно, там…
— Вы меня вообще не слышите. — Ольга Васильевна поставила пакет на ступеньку. — Домофон у нас ломается по два раза в год. В подъезд заходит кто угодно. Сегодня здесь книги, завтра кто-нибудь выставит шкаф с балкона, а послезавтра здесь начнут ночевать. Я такое уже видела, можете мне поверить.
— За два месяца ничего подобного не произошло.
— За два месяца, — повторила она. — Девочка, вы здесь живёте два месяца. А я — тридцать два года.
После этого она пошла наверх, так тяжело ступая по лестнице, что её шаги были слышны ещё на двух этажах.
Дарина осталась стоять с тряпкой в руке. Потом тихо сказала мне, словно оправдываясь:
— Я ведь не спорю. Просто никак не могу понять, почему именно книги её так раздражают.
В то утро, когда Ольга Васильевна вынесла все книги к мусорным бакам, Дарина не плакала.
Она надела хозяйственные перчатки и спустилась следом.
Почти все книги удалось достать обратно. Три лежали под разбитой банкой из-под огурцов, и спасти их уже было невозможно.
Остальные Дарина отнесла домой, протёрла каждую и разложила сушиться на батарее — отопление у нас включили как раз накануне.
К вечеру о случившемся знал уже весь подъезд.
Мама Матвея принесла целый пакет книг «взамен тех». Людмила со второго этажа отдала полторы полки из своей домашней библиотеки. Кто-то из соседнего подъезда приволок коробку, поставил её молча и даже не стал никуда звонить.
А Ольга Васильевна вечером подошла к председателю ОСМД, Николаю Афанасьевичу, и заявила, что требует включить вопрос о книжной полке в повестку ближайшего собрания.
— Включим, — спокойно ответил он. — Почему бы и не включить.
Собрание назначили на субботу, шестое ноября, на два часа дня, во дворе возле лавочек.
На улице было около пяти градусов, моросил мелкий дождь, поэтому люди стояли в куртках и капюшонах, и примерно половина присутствующих хотела только одного — чтобы всё поскорее закончилось.
Сначала обсуждали крышу. Смета на ремонт покрытия над третьим подъездом выросла ещё на восемнадцать тысяч, и только об этом спорили минут сорок.
Потом перешли к счётчикам тепла, затем к подвалу.
Люди уже переминались с ноги на ногу, когда Николай Афанасьевич посмотрел в свой листок:
— И последний вопрос. Книжная полка на лестнице. Есть официальное обращение. Ольга Васильевна, говорите.
Она вышла вперёд.
Достала из кармана сложенный лист бумаги, но даже не посмотрела на него.
— Я тридцать четыре года проработала библиотекарем, — сказала она. — В четвёртом филиале, на Зиньковской. Кто помнит, там окна выходили прямо на трамвайные пути.
Во дворе неожиданно стало тихо.
Признаюсь, я этого не знала. И, судя по лицам соседей, никто больше тоже не знал.
— В девяностые наш филиал закрыли. Фонд списали. Я собственными руками выносила книги на вес. Тоннами. — Она на секунду замолчала. — И когда теперь я вижу книги на лестнице, в пыли, где их может залить водой, забрать кто угодно и никто ни за что не отвечает, я снова всё это вспоминаю. Книга должна находиться там, где за неё отвечает конкретный человек. Вот такое моё мнение. Хотите голосовать — голосуйте.
Она сложила лист и отошла назад.
Дарина вышла вперёд без всяких бумажек.
Она долго молчала, и я уже подумала, что сейчас всё испортит.
— Ольга Васильевна, — наконец сказала она, — а у меня дома кто отвечает за книгу?
— Вы.
— Я её семь лет не открывала. Она стоит и молчит. Я отвечаю за неё только тем, что иногда вытираю с неё пыль.
Потом Дарина повернулась к остальным.
— Внизу Матвей за осень прочитал одиннадцать книг. Я специально считала. Он приходит после школы и сидит на ступеньке, потому что дома постоянно работает телевизор. Я не знаю, правильно ли это с точки зрения настоящей библиотеки. Я только знаю, что он прочитал одиннадцать книг.
Голосовали обычным поднятием рук.
В доме было сорок пять квартир, на собрание пришёл тридцать один собственник.
За книжный уголок проголосовали двадцать четыре человека.
Против — трое.
Ещё четверо воздержались, причём двое из них, кажется, вообще не услышали вопрос, потому что продолжали обсуждать ремонт крыши.
Ольга Васильевна первой подняла руку против и держала её высоко и ровно до тех пор, пока Николай Афанасьевич не закончил считать.
Потом поправила шапку и пошла домой.
Прошла неделя.
Во вторник я возвращалась с работы уже в темноте и на площадке между третьим и четвёртым этажом снова увидела Ольгу Васильевну.
Она стояла возле этажерки.
Книги были сняты с полок и аккуратно сложены на подоконнике рядом с берёзкой, а Ольга Васильевна вставляла между ними картонные разделители, нарезанные из обычной коробки.
На каждой полоске тем же аккуратным почерком шариковой ручкой было написано:
«Детям».
«Романы».
«Справочники».
Я остановилась.
Она даже не посмотрела в мою сторону.
— Я своего мнения не изменила, — сказала она, глядя на полку. — Как была против, так и осталась. Это неподходящее место для книг.
— Я понимаю.
— Ничего вы не понимаете. — Она поменяла местами два тома. — Но если уж всё это здесь стоит, то пусть хотя бы стоит нормально, а не свалено как попало.
Она вернула на место последнюю стопку и отошла на шаг, внимательно проверяя, ровно ли всё расставлено.
— И передайте той девушке: пусть детские книги наверх больше не ставит. Ребёнок не дотянется и начнёт тянуть за корешок. Потом поэтому книги и разваливаются.
Теперь, когда я поднимаюсь по лестнице, я почти каждый раз задерживаюсь возле этой полки хотя бы на несколько секунд.
Смотрю, не появилось ли чего-нибудь нового.
И каждый раз вижу одно и то же.
Книги стоят идеально ровно.