Потом каждый раз, когда Нина приезжала домой, бабушка выходила к калитке ещё до того, как автобус останавливался возле магазина. Будто заранее чувствовала её приезд.
Последней осенью, когда Орися Степановна уже совсем ослабла, она сидела на кухне возле печки, кутаясь в старый шерстяной платок, и сказала:
— Я дом на тебя оформила. Не потому, что он больших денег стоит. Дорого здесь только одно — тебя тут всегда ждали. Не забывай об этом, деточка.
Теперь Максим и его мать решили превратить это место в цифру в таблице.
Максим оказался дома. Не на аварии, не на работе — дома. Он сидел на кухне перед ноутбуком, а рядом стояла чашка с засохшими по краям следами чая.
Увидев Нину, он сразу захлопнул ноутбук.
— Ты уже вернулась? Я думал, там дольше будет.
— Аварию без тебя устранили?
Он застыл.
Нина сняла пальто, повесила его на спинку стула и села напротив мужа.
— Я не собираюсь кричать, Максим. Просто расскажи правду. Всю. Сейчас.
Он провёл ладонями по лицу.
— Я хотел сам тебе всё объяснить.
— Это нужно было сделать до нотариуса.
Максим долго молчал. Потом открыл ноутбук и повернул экран к ней. На нём была таблица: проценты, даты платежей. Внизу красным цветом стояла сумма — шестьсот восемьдесят четыре тысячи гривен.
— Помнишь Сашу, с которым мы собирались открыть шиномонтаж? — тихо спросил он. — Я всё-таки вложился. Мы сняли бокс, купили оборудование. Он обещал привести клиентов со своего сервиса. А потом уехал в Польшу. Часть техники забрал с собой. Аренда осталась на мне. Я пытался перекрывать долги как мог.
— Когда всё началось?
— В августе прошлого года.
Нина почувствовала не резкую боль, а странную пустоту. Полтора года. Всё это время Максим ужинал с ней, спрашивал, купить ли молоко, целовал её перед сном в висок. И всё это время у него была другая, скрытая от неё жизнь.
— Варвара Степановна знала?
— С самого начала. Она дала первые сто тысяч.
— И вы вдвоём решили, что расплачиваться будет моя бабушка.
— Нина, не говори так. — Он наклонился к ней. — Мы каждый месяц теряли почти по двадцать тысяч только на процентах. Я хотел продать дом, закрыть долги и начать всё заново. Там всё равно никто не живёт.
— Там жила я.
— Когда-то.
— И поэтому теперь это ничего не значит?
— Я не это имел в виду. Просто… мы же семья. Разве мы не должны спасать друг друга?
Нина кивнула, и Максим, вероятно, на секунду решил, что она согласилась.
— Должны. Но спасают того, кто сам просит помощи. А не того, кто связывает тебе руки и тайком выносит из твоего дома самое дорогое.
— Я боялся тебе сказать.
— Нет. Ты боялся услышать от меня «нет».
Он опустил голову.
— Мама сказала, что ты всё равно не поймёшь.
— И ты решил, что за девять лет брака она знает меня лучше тебя?
Из детской комнаты выглянула восьмилетняя Соломия. В руках она держала тетрадь по математике.
— Мам, вы ругаетесь?
Нина быстро вытерла лицо.
— Нет, солнышко. Мы просто обсуждаем взрослые дела.
— Папа плачет.
Максим отвернулся к окну.
Соломия подошла к столу и положила тетрадь рядом с ноутбуком.
— Тогда я потом задачу покажу.
Она уже собиралась уйти, но Нина притянула дочь к себе и крепко обняла. От девочки пахло яблочным шампунем и цветными карандашами.
Именно в эту секунду Нина поняла: снова промолчать она не может. Потому что Соломия смотрит. Учится. Запоминает, как должна выглядеть любовь и сколько себя якобы нужно отдать, чтобы тебя не оставили.
— Собирай пижаму и тёплые носки, — сказала Нина. — Поедем в дом прабабушки.
— Прямо сейчас? Но там же снег.
— Именно поэтому и поедем.
Максим поднялся.
— Нина, уже темнеет. Дорога скользкая.
— Не переживай. Я умею ездить осторожно. А вот как мне теперь жить с тобой — пока не понимаю.
До деревни они добрались после девяти вечера. Последние двадцать километров снег валил особенно густо, и в свете фар снежинки летели навстречу длинными белыми полосами. Возле двора Нина заметила расчищенную дорожку. Сосед, дядя Николай, увидел машину и вышел навстречу в старом тулупе и резиновых сапогах.
— Нина? Вот так гости. Я печку позавчера протапливал, но сейчас в доме всё равно холодно. Подождите, я дров принесу.
— Вы до сих пор присматриваете за домом?
— А как же. Орися просила. Говорила: «Моя девочка редко приезжать будет, а ты хоть дым из трубы иногда выпускай, чтобы дом не скучал».
Нина рассмеялась сквозь слёзы.
Внутри пахло холодным деревом, сушёными яблоками и мятой, которая пучками висела над плитой. Соломия ходила по комнатам, подсвечивая себе телефоном, пока Нина растапливала печь. Электричество опять отключили — в деревне такое случалось почти после каждого сильного снегопада.
— Мам, смотри!
Дочка принесла старую жестяную коробочку из-под конфет. Внутри лежали пуговицы, катушки ниток, две пожелтевшие фотографии и вчетверо сложенный лист из школьной тетради.
Бабушкин почерк Нина узнала сразу.
«Ниночка, если ты нашла это письмо, значит, разбираешь мои швейные вещи. Синие пуговицы не выбрасывай — они ещё хорошие.