Сорок восемь банок. Я пересчитала их дважды, потому что всё время сбивалась: они стояли на веранде ровными рядами, ещё тёплые, и весь дом был пропитан запахом клубники и расплавленного сахара. До половины первого ночи я приклеивала к каждой бумажку с датой. Спина уже не болела — она просто онемела, будто была не моей. Пальцы слипались от сиропа.
А на следующий день приехала Оксана. И все мои сорок восемь банок вдруг разом потеряли всякий смысл.
Мне семьдесят два. Из бухгалтерии я ушла пятнадцать лет назад — просидела там почти всю жизнь: сначала со счётами, потом за первым компьютером, а затем с программой, которую так и не смогла полюбить.
Этот дом мы с покойным мужем покупали для того, чтобы здесь отдыхала душа. Я мечтала о тишине. О кофе, сваренном утром в старенькой турке. О пионах возле крыльца и о вечерах, когда поскрипывает моё кресло, а где-то в высокой траве надрываются сверчки.
Но в то утро калитка скрипнула совсем не так, как обычно.
«Мам, ну ты же всё равно дома»
Оксана тащила за собой огромный чемодан на колёсиках, которые застревали в каждой щели между плитками. Следом плелись двое детей: семилетний Назар и пятилетняя Соломия. Назар сразу рванул напрямик через мою клумбу — прямо по бархатцам, которые я вырастила из крошечной рассады. Соломия волокла по земле какую-то длинную палку.
— Мам, в городе такая духота, дышать невозможно, — затараторила дочь, даже толком не поздоровавшись. — Назарчик опять покашливает, у Соломийки синяки под глазами. Пусть поживут у тебя до сентября, здесь воздух хороший. А мы с Русланом случайно путёвку урвали, в Египет. Ну ты же понимаешь, такая возможность раз в жизни выпадает.
Я стояла возле своих банок и молчала.
Она не спросила. Не сказала: «Мам, ты справишься?». Не поинтересовалась: «Тебе не будет тяжело?». Не предложила оставить деньги на еду. Она просто привезла детей и поставила передо мной, словно тот самый чемодан.
Наверное, в её голове всё выглядело очень просто: мама на пенсии — значит, свободна. Значит, ждёт. Значит, должна ещё и радоваться.
И я, глупая, сначала действительно обрадовалась. Представила, как внуки будут бегать на свежем воздухе, сидеть под яблоней, срывать клубнику прямо с грядки. Наивная.
Две недели я крутилась как белка в колесе
Вставала в шесть утра. Жарила сырники, потому что магазинные «они не едят». Варила бульон из домашней курицы, потому что Соломийке «нужно что-нибудь питательное». Бегала на рынок за абрикосами, стирала футболки, отдирала пластилин от пола, искала кепку Назара по всему огороду, мазала укусы комаров, читала перед сном сказки о принцессах.
Внуки вовсе не плохие. Они просто привыкли, что вокруг них постоянно кто-то бегает. Без телефона им скучно. На огороде «грязно», во дворе «слишком жарко», в доме «плохо ловит вай-фай», борщ «не такой, как готовит мама». На детей я не обижалась — они ведь маленькие. Злиться я начала совсем на другого человека.
Оксана звонила из отеля. Голос у неё был спокойный, довольный, а где-то на заднем плане шумело море.
— Мамочка, только не давай им ягоды прямо с куста, обязательно мой кипячёной водой. И с Соломийкой почитай, а то она всё ещё путает слоги. Ты же всё равно целыми днями дома, тебе нетрудно.
В этот момент я на коленях пропалывала помидоры. По запястью полз какой-то жук, по спине струился пот, а солнце так припекало затылок, что перед глазами всё расплывалось.
— Оксана, — сказала я, — если тебе хочется проверять каждую ягоду, покупай билет и прилетай сюда сама.
— Ой, мам, ну зачем ты сейчас начинаешь?
Я убрала телефон в карман фартука и продолжила полоть. Руки у меня дрожали.
А потом начались «дачные выходные»
В июле они вернулись. Я, наивная, думала, что теперь заберут детей и хотя бы извинятся. Как бы не так. Теперь каждую пятницу к воротам подъезжала машина, из которой вываливались Оксана с Русланом, какие-то их друзья, коробки с мясом, ящик бутылок и колонка, гремевшая на весь двор. Взрослые «отдыхали». Дети по-прежнему оставались на мне.
Однажды вечером зашла соседка Анна — попросила укропа для засолки. Мы присели на лавку возле летнего душа. От мангала тянуло дымом, на веранде громко хохотали, а Руслан командовал у огня, словно полководец.
Анна долго смотрела на меня. Молча. Мне даже стало не по себе.
— Тамара, — наконец произнесла она, — ты давно на себя в зеркало смотрела?
— Ой, Аня, только не начинай.
— А я начну. Ты этот застиранный халат когда последний раз снимала? Седина уже на два пальца отросла, а красила я тебя ещё перед Пасхой. Щёки впали, глаза потухли. Тебе семьдесят два, а выглядишь сейчас на все восемьдесят пять.
Я хотела отмахнуться, но она не позволила.
— Помнишь Надежду с Шевченковской улицы? Она точно так же на своих детей горбатилась. Внуки всё лето у неё, зять с друзьями каждые выходные, шашлыки, огород, баня. А потом она однажды упала возле грядки. Дачу после этого продали, а она теперь у сестры в деревне доживает и передвигается, держась за стены. Не доводи себя до такого, Тамара.
Я опустила глаза. В тёмном стекле летней кухни отражалась какая-то незнакомая старуха — сгорбленная, в растянутом халате, с седыми корнями и руками, которые уже забыли, как ощущается хороший крем. Это была я. Но совсем не та женщина, которая мечтала о тишине и пионах.
С веранды донеслось весёлое, громкое:
— Ма-а-ам! Ты куда пропала? Принеси лёд! И телятину нормально нарежь, Руслан такие куски не прожуёт! И детей забери, они тут под ногами мешаются!
И я встала с той лавки совсем другим человеком.
Щелчок шпингалета я запомнила навсегда
Я вошла на веранду. Все сразу притихли — наверное, что-то увидели по моему лицу.
— Лёд лежит в морозилке, — спокойно сказала я. — Нож возле мойки. У Руслана есть две руки, сам порежет. Дети твои — сама ими и займись. Я иду спать. И музыку сделайте тише, вокруг тоже люди живут и хотят отдыхать.
Оксана даже рот открыла.
— Мам, ты чего?
— Устала, дочка. Устала быть бесплатной прислугой.
Я ушла в свою комнату и задвинула шпингалет. Он щёлкнул совсем тихо. А для меня этот звук прозвучал как гром на весь двор.
Тетрадь на кухонном столе
В августе Оксана приехала снова. Назар сидел на крыльце и рассматривал какого-то жука. Соломия рисовала мелом на досках.
— Это ещё что такое? — начала дочь прямо с порога. — Почему Соломийка такая бледная? Я отправляла их на природу, чтобы они оздоровились! Назар, почему у тебя шорты в грязи? Мам, я за эти вещи огромные деньги заплатила, ты не могла проследить?
Я положила полотенце, которое складывала.
— Пойдём на кухню.
— Я только приехала!
— Пойдём, говорю.
На столе лежала обычная школьная тетрадь в клетку. Я раскрыла её перед дочерью. Там моим аккуратным бухгалтерским почерком всё было расписано по столбцам. Продукты. Крем от солнца. Новые босоножки Соломии, потому что старые натёрли ноги. Вызов врача, когда у Назара поднялась температура. Электричество. Вода. Стиральный порошок. Разбитый горшок с фиалкой. Новый замок на калитку, потому что прежний дети расшатали. Напротив каждой строки стояли дата и сумма в гривнах.
Оксана нахмурилась.
— Это ещё что?
— Это стоимость твоего «мам, они у тебя немного поживут».
— Ты что, собираешься родных внуков на калькуляторе считать?!
— Нет. Я посчитала саму себя. Своё здоровье я сюда не внесла — у него нет цены. Но, похоже, именно его тебе легче всего тратить.
Она вспыхнула.
— Я думала, тебе это в радость! Это же твои внуки!
— Внуки мне в радость. А когда их привозят, словно чемодан в камеру хранения, а потом ещё возмущаются, что чемодан стоит не там, — вот это уже не радость.
Услышав повышенные голоса, в кухню заглянул Руслан.
— Тамара Ивановна, ну вы уже перегибаете. Дети ведь не чужие.
— Именно потому, что они не чужие, я хочу, чтобы они видели нормальную семью. А не бабушку, которая падает от усталости, пока остальные развлекаются.
В дверях стоял Назар. Он тихо спросил:
— Бабушка, мы тебе мешаем?
У меня внутри всё оборвалось.
— Нет, золотой мой. Вы дети и ни в чём не виноваты. Просто взрослые забыли, что я тоже живой человек.
«Я не думала, что ты так изменишься»
На следующий день дочь забрала детей. Уехала обиженная, с покрасневшими глазами. На прощание бросила:
— Никогда не думала, что к старости ты так изменишься.
А я ответила:
— Я тоже не думала. Мне казалось, что буду молчать до тех пор, пока меня не увезут в больницу.
Две недели стояла тишина. Ни одного звонка. А потом пришло сообщение:
«Соломийка спрашивает, почему бабушка плакала. Что мне ей ответить?»
Я долго смотрела на эти слова. Затем написала:
«Скажи правду. Бабушка устала, потому что взрослые ей не помогали».
Сентябрь пах иначе
Они приехали в середине сентября. Уже не с огромным чемоданом «неизвестно на сколько», а всего на два дня. Привезли полную машину продуктов, своё постельное бельё и книги для детей. Оксана сама приготовила ужин — впервые за много лет, сколько я себя помнила. Руслан наколол дров на зиму и починил злополучную калитку. Назар с Соломией собирали яблоки в корзину, а потом сами вымыли все чашки после чая.
Вечером Оксана села рядом со мной на лавку. Долго молчала.
— Мам, я правда не понимала, что тебе было настолько тяжело.
— Потому что тебе было удобно этого не понимать, дочка.
Она кивнула. Спорить не стала.
— Прости меня.
Я не ответила: «Да ничего страшного». Потому что страшное всё-таки было. Вместо этого сказала:
— Я приму извинения, когда увижу, что подобное больше не повторится.
Она взяла мою руку в свои ладони.
— Не повторится, мам. Обещаю.
Теперь внуки приезжают чаще
Люблю я их по-прежнему — без памяти. Жарю драники, варю варенье, разрешаю рисовать мелом на всех досках, какие только найдутся во дворе. Но теперь меня заранее спрашивают: «Мам, можно?». Привозят продукты. Дети знают, что после обеда каждый моет за собой тарелку. А когда я говорю: «Что-то я устала», — никто больше не отвечает: «Ты же всё равно дома».
Потому что я наконец поняла одну простую вещь. Бабушка — это не бесплатный летний лагерь. Мать — не вечный запасной аэродром.
И даже перед самыми близкими иногда нужно тихо задвинуть шпингалет, чтобы они вспомнили: за этими дверями живёт не функция, не обслуживающий персонал, а живая женщина. И у неё тоже есть право на собственное лето.
Даже если ей уже семьдесят два.